Грраш повернулся ко мне. Очки блеснули в отсветах далеких факелов — жители деревни, разбуженные пожаром, уже стекались к полю. Но он не обращал на них внимания. Он смотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом, словно прикидывая что-то в уме.

— Прежде всего — ничего не трогать, — сказал он. — Это место преступления. Я проведу полное расследование.

— Расследование? — Я истерически хохотнула. — Мое поле выжжено дотла, меня хотят подвести под статью об экоциде, а вы говорите о расследовании?

— Я говорю о том, что у нас есть преимущество. — Он шагнул ко мне. — Мы нашли улики до того, как их нашли другие. Мы знаем, что это подстава. И у нас есть время, чтобы доказать это.

— Время? Сколько? День? Два?

— Больше. — Он помолчал. — Я не позволю, чтобы вас арестовали. Ведь вы мой актив. Я обязан защищать свои инвестиции.

Я фыркнула — громко, некрасиво, но на душе вдруг стало чуточку теплее.

— Актив? — переспросила я. — Вы называете меня активом?

— Это рациональный термин. — Он поправил очки, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Вы полезны для расследования. Вы знаете местность, знаете людей, знаете, где искать. И вы… вы сковородой деретесь. Это ценный навык.

Я не выдержала. Несмотря на дым, несмотря на пепел под ногами, несмотря на ужас ситуации, я рассмеялась. Смех получился нервный, на грани слез, но это был смех.

— Значит, я для вас — боевая единица? — спросила я, отсмеявшись.

— Скорее, тактический союзник. — Он чуть склонил голову. — Если вы согласны.

— У меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Вы можете сейчас пойти в дом, собрать вещи и попытаться сбежать. Но это только подтвердит вашу вину в глазах следствия. Или вы можете остаться, помочь мне довести расследование до конца и доказать, что пожар — дело рук картеля. В первом случае вы потеряете всё. Во втором — у вас есть шанс.

Я смотрела на него. Он стоял передо мной — высокий, прямой, в сюртуке, забрызганном пеплом. Очки чуть съехали на нос. На щеке темнело пятно сажи. Он не выглядел ни героическим, ни грозным, ни величественным. Он выглядел как человек, который только что провел ночь на пепелище и готов провести там еще много ночей. И почему-то это внушало доверие.

— Я остаюсь, — сказала я. — Но с одним условием.

— Каким?

— Снимите блокиратор.

Он нахмурился.

— Это неразумно. Вы всё еще подозреваемая.

— Я была подозреваемой в контрабанде, а не в экоциде. — Я скрестила руки на груди. — И если то, что вы говорите, правда, то без магии я бесполезна как союзник. Я не могу защищать свое поле, не могу помогать вам в расследовании, не могу даже погасить остатки пожара. Сейчас каждая капля воды на счету, а я стою тут как беспомощная дура.

Он колебался. Я видела, как за стеклами очков бегают его мысли — считают риски, взвешивают варианты, просчитывают вероятности. А потом он вдруг кивнул.

— Хорошо. Но с одним условием.

— Каким?

— Вы дадите мне слово, что не используете магию против меня. Пока идет расследование.

— Даю слово, — сказала я, не раздумывая ни секунды.

Он взял мою руку — ту самую, на которой холодил запястье блокиратор, — и провел пальцем по застежке. Раздался тихий щелчок, и браслет разомкнулся. Я почувствовала, как магия возвращается — теплой волной, бегущей от кончиков пальцев к сердцу. Это было как глоток воды после долгой жажды, как первый вдох после ныряния. Я закрыла глаза и позволила себе на мгновение раствориться в этом ощущении.

Когда я открыла глаза, Грраш всё еще держал мою руку. Его пальцы были теплыми, а взгляд — серьезным.

— Я доверяю вам, — сказал он негромко. — Не заставьте меня пожалеть.

— Не заставлю, — ответила я, и голос прозвучал увереннее, чем я сама ожидала.

К этому моменту к полю уже подтянулись первые зеваки: крестьяне с факелами, деревенский староста в накинутом на плечи тулупе, запыхавшаяся Уна с поварешкой (опять с поварешкой, словно это было ее боевое оружие). Они стояли на краю поля и перешептывались, глядя на черный круг выжженной земли.

— Госпожа Варг! — окликнул меня староста. — Что случилось? Что это было?

Я переглянулась с Гррашем. Он едва заметно кивнул.

— Диверсия, — сказала я громко, поворачиваясь к толпе. — Кто-то подорвал мое поле. Использовали магический реактив.

— Кто? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Мы выясняем. — Я обвела взглядом лица, освещенные пламенем факелов. — Если кто-то что-то видел или слышал, то подходите. Рассказывайте. Это дело касается не только меня. Если сегодня подорвали мое поле, завтра могут подорвать любое другое. Или дом. Или трактир.

Толпа загудела. Крестьяне переглядывались с испуганными лицами. Староста что-то бормотал себе под нос. Кто-то уже начал расходиться — подальше от греха, а кто-то, наоборот, подошел ближе, готовый свидетельствовать.

Грраш стоял рядом со мной, и я чувствовала его присутствие как якорь, как опору, как что-то твердое, на что можно положиться. Это было странное чувство. Я привыкла быть одна. Я привыкла рассчитывать только на себя. А теперь рядом был орк, который называл меня «активом» и «тактическим союзником», но почему-то от этого становилось спокойнее.

— Нужно опросить свидетелей, — сказал он негромко. — И составить протокол осмотра места происшествия. Я займусь этим сейчас, пока следы не затоптали.

— А я?

— А вы проверьте западный периметр. Если диверсант уходил через лес, там должны быть следы. С вашей магией земли вы почувствуете их быстрее, чем я.

Я кивнула и уже собиралась идти, когда он вдруг окликнул меня:

— Арьяна.

Я обернулась. Он стоял посреди выжженного поля, окруженный дымом и пеплом, и смотрел на меня.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Тот, кто это сделал, всё еще может быть рядом.

— Вы тоже, — ответила я.

И пошла в темноту, чувствуя, как магия земли пульсирует в кончиках пальцев, готовая отозваться на малейшую опасность.

Утренний свет застал нас обоих на ногах.

Я вернулась с западного периметра, когда небо на востоке уже начало сереть. Следы нашлись — вернее, не следы в обычном понимании, а магический отпечаток. Тот, кто подорвал поле, использовал не только гранату, но и амулет-невидимку, чтобы скрыться. На земле остался слабый, почти незаметный след — как тень тени, — но моя магия почувствовала его. Я проследила этот след до старой дороги, а там он обрывался. Значит, диверсант уехал. Возможно, верхом.

Грраш тем временем закончил опрос свидетелей. Результаты были скудные: никто ничего не видел, никто ничего не слышал, пока не грянул взрыв. Но один крестьянин — старый дед, страдающий бессонницей, — припомнил, что незадолго до полуночи слышал стук копыт на восточной дороге. И голоса. Два голоса — один мужской, другой… нечеловеческий.

— Орк? — спросила я, когда Грраш пересказал мне это.

— Возможно. Или полукровка. Или тот, кто умеет говорить с оркским акцентом. — Он потер переносицу под очками. — Это ничего не доказывает, но кое-что объясняет.

— Что именно?

— То, что картель, возможно, не чисто человеческая организация. Если там замешаны орки, это многое меняет. Это объясняет, откуда у них доступ к военным технологиям. И объясняет, почему они решили подставить именно вас.

— Потому что я человек, живущий на границе со Степью, — медленно произнесла я. — Идеальная мишень. Если меня обвинят в экоциде с использованием оркских технологий, это посеет раздор между людьми и орками по всему приграничью.

— Именно. — Он кивнул. — Картель — не просто контрабандисты. Это политическая сила. Или, как минимум, сила, которая хочет влиять на политику. Война между людьми и орками кому-то очень выгодна. А наш фиктивный брак, наша «культурная интеграция» — это как раз то, что этой войне мешает.

— Значит, пожар был не только предупреждением, — сказала я. — Это была попытка сорвать интеграцию в зародыше. Уничтожить меня, и заодно дискредитировать вас.

— Вполне логично. — Он чуть улыбнулся, но улыбка была мрачной. — Мы с вами, сами того не зная, стали символами. Символами мира между людьми и орками. А символы врагам мира не нужны.