— Я не подслушивала, — сказала я с порога. — Просто шла мимо. Случайно.

— Конечно. — Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. — И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.

— У меня был насморк.

— Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.

— Что вы читали? — спросила я, меняя тему. — Я не поняла ни слова. Это оркский?

— Старостепной. Диалект моего клана. — Он провел пальцами по корешку книги. — Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.

— О чем она?

Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.

— О любви. О воине, который полюбил женщину из враждебного племени. И о том, как он прошел через степь, через войну, через смерть, чтобы быть с ней.

Я смотрела на него. Без очков, с расстегнутым воротом, со следами усталости на лице — он выглядел иначе. Моложе? Беззащитнее? Я не могла подобрать слово. Но это был не тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знала.

— Я думала, оркские сказания — о битвах, — тихо сказала я. — О героях. О подвигах.

— В основном да. — Он обернулся ко мне. — Но не все. У моего народа есть и другие истории. Их редко рассказывают чужакам.

— Почему?

— Потому что война научила нас прятать слабость. А любовь — это слабость. Так нас учили.

Он произнес это просто, без горечи, но от этих слов у меня что-то сжалось внутри.

— Я не считаю, что любовь — это слабость, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — По-моему, это самая большая сила, которая есть.

— Возможно. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым внимательным, изучающим выражением, от которого я всегда терялась. — Но сила не всегда приносит счастье. Иногда она приносит только боль.

Мы помолчали. Свечи на столике оплывали воском, и свет их колебался от сквозняка, просачивающегося сквозь старые рамы. Тени на стенах дрожали и переплетались.

— Хотите выпить? — вдруг спросил он.

— Что?

— У меня есть бутылка степной браги. Хорошая. Из запасов. Я взял ее с собой… на всякий случай.

— Вы возите с собой бутылку браги на случай допроса?

— На случай бессонницы. — Он чуть улыбнулся. — Я тоже плохо сплю. Особенно в чужих домах.

Я подумала всего секунду. Но решение уже было принято.

— Давайте.

Он кивнул и вышел. Я осталась в библиотеке, стоя посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Внутри всё дрожало то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от чего-то еще, чему я не могла дать название.

Он вернулся быстро с бутылкой в одной руке и двумя грубыми глиняными кружками в другой. Мы устроились на полу у книжного шкафа, прислонившись спинами к стеллажам. Грраш разлил брагу — густую, темно-золотистую, пахнущую медом, травами и чем-то еще, терпким и пряным.

— За что пьем? — спросила я, принимая кружку.

— За бессонницу, — сказал он. — Она сводит вместе странных людей.

Я фыркнула и отхлебнула. Брага оказалась крепче, чем я ожидала — она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, а Грраш смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Осторожнее, — сказал он. — Это не ваш травяной чай.

— Я заметила, — просипела я, вытирая слезы. — Сколько градусов?

— Пятьдесят. Может, чуть больше.

— И вы пьете это… для сна?

— Это помогает расслабиться. А расслабление способствует сну.

— Логично.

Мы выпили еще. Тепло растекалось по телу, развязывая язык и прогоняя остатки неловкости. Я смотрела на Грраша — на его профиль в полутьме, на то, как он держит кружку длинными пальцами, на то, как свет свечей играет на его лице.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Задавайте.

— Почему вы ушли с военной службы?

Он долго молчал, глядя в темноту за окном. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил — тихо, размеренно, словно читая вслух страницу из какой-то невидимой книги.

— Я был хорошим воином. Очень хорошим. Мой отец гордился мной. И мой клан гордился. Я прошел три кампании на южной границе, а потом — Пограничную войну. Я убивал людей. Много людей. Я был быстр, силен и беспощаден. Меня называли Кровавым Клыком.

Я вздрогнула. Это имя я слышала. Его шепотом передавали ветераны, вернувшиеся с границы. Говорили, что Кровавый Клык вырезал целый отряд королевской пехоты в ущелье Трех Холмов. Говорили, что он не оставлял пленных.

— Это были вы? — спросила я.

— Да. — Он не отрывал взгляда от окна. — Ущелье Трех Холмов. Двадцать три человека. Я помню каждого. Помню их лица. Помню, как они кричали. Помню запах крови на снегу.

Я молчала. Внутри росло что-то тяжелое — не страх, нет. Скорее горе. Горе за тех двадцать три человека, за их семьи, за него самого.

— После той битвы, — продолжал он, — меня наградили. Дали звание, земли, уважение клана. А я не мог спать. Каждую ночь видел их лица. И однажды утром я снял доспехи, повесил меч на стену и ушел в канцелярию. Попросил дать мне другую работу. Мне дали из уважения к прошлым заслугам.

— И вы стали следователем.

— Да. Я решил, что лучше защищать закон, чем нарушать его. Что лучше оставлять шрамы на бумаге, чем на телах. — Он наконец повернулся ко мне. — Я устал убивать. Это всё, что я могу сказать.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, но внутри у него явно бушевала буря. Я знала это чувство. Я сама так жила годами.

— А я устала терять, — сказала я, и слова вырвались сами собой. — Отца. Мать. Дядю. Поместье почти потеряла. Я всю жизнь теряю людей, которых люблю. Иногда мне кажется, что проще не любить вообще. Так безопаснее.

Он посмотрел на меня. Его глаза были темными в полутьме — почти черными, — и в них читалось что-то, что я не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или, может быть, то же самое чувство, которое грызло меня изнутри.

— Это неправильный выбор, — сказал он тихо. — Не любить. Потому что тогда ты теряешь не только других. Ты теряешь себя.

— Вы говорите как философ.

— Я говорю как тот, кто слишком поздно это понял.

Мы замолчали. Тишина в библиотеке была густой, осязаемой. Я слышала, как бьется мое сердце — громко, часто, словно готовое выпрыгнуть из груди. Я смотрела на Грраша, он смотрел на меня. Он сидел близко — ближе, чем когда-либо раньше. Я чувствовала тепло его тела, запах сандала и степной браги, видела каждую черточку его лица.

И что-то между нами изменилось. Что-то, чему я еще не могла дать имя, но что уже не было ни фикцией, ни игрой, ни притворством.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пряди волос, выбившейся из-под моего платка.

— У вас волосы пахнут мятой, — сказал он. — Я заметил это еще на таможне.

— Это шампунь, — прошептала я. — Уна варит. С травами.

— Хороший шампунь.

— Спасибо.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его пальцы всё еще касались моих волос, и это прикосновение было легче пуха, но я чувствовала его всей кожей. Он наклонился чуть ближе. Я не отодвинулась.

— Арьяна, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-новому. Мягко. Тепло. Совсем не так, как раньше.

— Грраш…

Он склонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко — серые глаза, темные ресницы, шрам над бровью, подпиленные клыки, которые уже не казались пугающими. Я чувствовала его дыхание на своих губах — теплое, пахнущее брагой и мятой. И я знала, знала наверняка, что сейчас он меня поцелует.

И я хотела этого.

Я закрыла глаза.

Грохот разорвал ночь, как удар грома. Яркая вспышка озарила окно библиотеки, и через секунду весь дом содрогнулся от взрывной волны. Где-то зазвенело разбитое стекло. Книги посыпались с полок. Я вскрикнула и отшатнулась, закрывая лицо руками.