Школьную экскурсию.

Ребёнка.

«Короли тоже люди».

Он улыбнулся.

— Иногда.

Дети засмеялись.

— А плохой?

— Иногда.

— Так какой?

Луи посмотрел в окно.

На деревья.

На Францию.

— Посмотрим.

---

Осенью пришло письмо от Бонтана.

Редкое.

Короткое.

Без подробностей.

Матье собирался изменить порядок распределения части дорожных средств.

Больше полномочий провинциям.

Меньше контроля из центра.

Луи прочитал.

Ещё раз.

Встал.

Прошёлся.

— Нет.

Мадлен подняла голову от шитья.

— Что?

— Он сошёл с ума.

— Кто?

Луи показал письмо.

Она прочитала.

— Я не понимаю.

— Он отдаёт местным слишком много.

— Это плохо?

— Иногда.

— Почему?

Луи начал объяснять.

Местные интересы.

Связи.

Кумовство.

Неравномерность.

Королевские инспекторы хотя бы подчиняются центру.

Мадлен слушала.

— Значит, напишите.

Луи замер.

— Что?

— Письмо.

Он посмотрел на стол.

Бумага.

Чернила.

Перо.

Можно.

Одно письмо.

Не приказ.

Совет.

Матье прочитает.

Поймёт.

Луи сел.

Взял перо.

Написал:

«Вы недооцениваете…»

Остановился.

Вспомнил.

«Если через год пришлёте письмо…»

«Не пришлю».

Луи отложил перо.

Мадлен смотрела.

— Что?

— Ничего.

Он взял лист.

Порвал.

— Почему?

— Не моё решение.

— Но если он ошибается?

— Ошибётся.

— А Франция?

Луи медленно выдохнул.

— Переживёт.

Мадлен улыбнулась.

— Уверены?

— Нет.

— Хорошо.

Луи посмотрел.

— Только не вы.

Она рассмеялась.

Он подошёл к окну.

Дорога уходила между полями.

Далеко.

К Парижу.

К Версалю.

К человеку с его бывшим лицом.

Луи мог написать.

Мог попросить Бонтана.

Мог через Марию-Терезию.

Через Атенаис.

Через старые связи.

Никто бы не отказал.

И именно поэтому нельзя.

Он вернулся к столу.

Взял чистый лист.

Мадлен удивилась.

— Всё-таки?

— Да.

Написал:

«Дорогой Александр.

У нас родились два жеребёнка. Один отвратительного характера, поэтому Жюльен считает его многообещающим.

Мадлен здорова.

Элоди опять спорит со всеми учёными Парижа.

Женевьева всё ещё командует мной.

Я тоже здоров.

Передайте его величеству мои почтительные приветствия.

Матье Делорм».

Перечитал.

Улыбнулся.

Запечатал.

---

Ответ пришёл через месяц.

Почерк был королевский.

Луи узнал сразу.

Матье научился идеально.

Он открыл.

«Господин Делорм.

Благодарю за приветствия.

Сообщаю, что Франция пока существует.

Не мешайте Жюльену с жеребёнком.

Людовик».

Луи перечитал.

Засмеялся.

Женевьева забрала письмо.

Прочитала.

— Умный человек.

— Почему?

— Не позволяет вам лезть.

— Я не лезу.

Она подняла бровь.

— Уже почти год.

— Именно.

— Горжусь.

Луи замер.

— Что?

Женевьева поняла.

— Ничего.

— Нет.

— Отдайте письмо.

— Вы сказали…

— Матье.

— Что гордитесь мной.

— Один раз.

— Я запомню.

— Плохо.

— Расскажу детям.

— Убью.

— Мадлен!

— Не вмешивай меня!

Луи рассмеялся.

Фигаро залаял.

Из конюшни крикнул Жюльен.

Элоди, приехавшая на несколько дней, высунулась из окна второго этажа.

— Что случилось?

Луи крикнул:

— Бабушка меня любит!

— Это мы знаем!

— Предатели!

Женевьева пошла к нему.

— Отдайте письмо.

Луи побежал.

В сорок шесть лет.

По собственному двору.

От тёщи.

С королевским письмом в руке.

Фигаро решил, что это игра, и помчался следом.

Мадлен вышла на крыльцо.

Смеялась так, что пришлось держаться за перила.

Жюльен присоединился к погоне.

Элоди кричала советы сверху.

— В сад, папа!

— Не помогай ему! — потребовала Женевьева.

— Я за справедливость!

— Ты за хаос!

Луи перемахнул через низкую ограду.

Почти.

Зацепился штаниной.

Рухнул в траву.

Фигаро немедленно сел ему на грудь.

Женевьева остановилась рядом.

Посмотрела сверху.

— Король Франции.

Луи лежал.

Собака облизывала подбородок.

— Бывший.

— Видно.

Он начал смеяться.

Сначала тихо.

Потом сильнее.

Мадлен подошла.

Села рядом прямо на траву.

— Живы?

— Да.

— Хорошо.

Женевьева протянула руку.

Луи подозрительно посмотрел.

— Что?

— Вставайте.

Он взял.

Она помогла.

— Спасибо, тёща.

Женевьева отпустила.

— Зря помогла.

Луи обнял Мадлен.

Вокруг пахло осенней травой, яблоками и лошадьми.

Дом стоял за спиной.

Старая крыша.

Светлые окна.

Дым из трубы.

Жюльен спорил с Элоди.

Фигаро искал новую жертву.

Женевьева уже шла обратно и ругала всех за вытоптанную клумбу.

Луи посмотрел на письмо.

«Франция пока существует».

Прекрасно.

Пусть существует.

Без него.

Он повернулся к Мадлен.

— Знаете, что самое странное?

— Что?

— Я больше не хочу знать, что они там решили.

Она посмотрела внимательно.

— Совсем?

Луи подумал.

— Хорошо. Немного хочу.

Мадлен улыбнулась.

— Так правдоподобнее.

— Но спрашивать не буду.

— Почему?

Он посмотрел на семью.

На дом.

На свои испачканные травой штаны.

На обычные сапоги.

На руки, которые теперь знали поводья, топор, школьный мел, счета за сено и стоимость масла.

— Потому что занят.

Мадлен рассмеялась.

— Чем?

Луи обнял её крепче.

— Жизнью.

Она поцеловала его.

А из дома немедленно донёсся голос Женевьевы:

— Если закончили, ужин остывает!

Луи закрыл глаза.

— Вот видите.

— Что?

— Очень занят.

И они пошли домой.

Эпилог. Всё, кроме короны

Через девять лет после собственной смерти Людовик XIV торговался за козу.

Причём проигрывал.

— Шесть ливров.

— Четыре.

— Шесть.

— Она хромает.

Хозяин козы, сухой крестьянин с носом, способным самостоятельно указывать направление ветра, возмутился:

— Где?!

Луи указал.

— На левую заднюю.

Крестьянин посмотрел.

Коза посмотрела тоже.

Потом демонстративно переступила всеми четырьмя ногами.

— Не хромает.

— Потому что стоит.

— Пять с половиной.

— Четыре с четвертью.

— Пять.

— Четыре с половиной.

Крестьянин прищурился.

— Вы откуда такой?

Луи задумался.

Вопрос был сложнее, чем казался.

Из Блуа?

Из Версаля?

Из будущего?

Из Ле-Орма?

— Отсюда, — сказал он наконец.

— Тогда должны знать цену хорошей козе.

— Поэтому предлагаю четыре с половиной.

— Пять.

— Четыре и три четверти.

— Пять.

Луи вздохнул.

— Хорошо.

Крестьянин победно протянул руку.

— Пять.

— Но верёвка ваша.

— Нет.

— Тогда четыре и три четверти.

— Господи…

— Он не поможет.

Крестьянин посмотрел на него с ненавистью.

Луи улыбнулся.

В итоге коза стоила пять ливров.

Верёвка досталась бесплатно.

Луи считал это победой.

До тех пор, пока не вернулся домой.

Женевьева сидела во дворе под старой грушей.

Восемьдесят лет не сделали её добрее.

Только медленнее.

И это, как выяснилось, было опаснее.