Луи посмотрел.

— Уже наше?

Она замерла.

Совсем немного.

Потом сказала:

— Возможно.

Луи больше ничего не услышал несколько секунд.

---

Ночью он не спал.

Не из-за женщины.

Впервые.

Из-за одного слова.

Наше.

Глупость.

Случайность.

Мелочь.

Луи стоял у окна.

Версаль спал плохо.

Он вообще никогда не спал полностью.

Где-то двигались слуги.

Горели огни.

Вдалеке шумела вода.

Тёплая летняя ночь пахла цветами.

За спиной тихо открылась дверь.

— Сир?

Бонтан.

— Не сплю.

— Вижу.

— Она сказала «наше».

— Слышал.

— Это ничего не значит.

— Конечно.

Луи повернулся.

— Почему вы так говорите?

— Как?

— Будто значит.

Бонтан пожал плечами.

— Возможно, значит.

Луи посмотрел в сад.

— Я боюсь.

Бонтан не пошутил.

— Чего?

— Что всё испорчу.

— Возможно.

Луи повернул голову.

— Спасибо.

— Вы просили говорить правду.

— Иногда жалею.

— Знаю.

Луи усмехнулся.

Потом снова стал серьёзным.

— Я умею управлять министрами.

— Иногда.

— Армией.

— Через других людей.

— Дипломатией.

— С переменным успехом.

— Александр.

— Молчу.

Луи улыбнулся.

— А здесь ничего не умею.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Значит, будете осторожнее.

Луи задумался.

— Возможно.

— И ещё.

— Что?

— Они уже знают, что вы ошибаетесь.

— Ужас.

— Поэтому вам не нужно изображать идеального.

Луи медленно кивнул.

— Вы умный.

— Иногда.

— Женевьева вам нравится?

Бонтан замер.

— Что?

Луи улыбнулся.

— Попались.

— Сир.

— Что?

— Спать.

— Вы командуете королём?

— Учусь у мадам де Варенн.

Луи рассмеялся.

— Предатель.

---

На следующий день они вернулись в Ле-Орм.

Все.

После Версаля дом казался ещё меньше.

И ещё уютнее.

Элоди первой сбросила туфли в прихожей.

Луи увидел.

— Что вы делаете?

— Ноги болят.

— Прекрасно.

Он посмотрел на собственные туфли.

Элоди прищурилась.

— Не решитесь.

Луи снял одну.

Мадлен вошла.

Остановилась.

— Луи.

Он замер.

Она впервые назвала его так при детях.

Просто.

Без «сир».

Все услышали.

Жюльен улыбнулся.

Элоди тоже.

Женевьева посмотрела на босую ногу короля.

— До чего вы довели монархию.

Луи снял вторую туфлю.

— До удобства.

— Революционно.

— Не употребляйте опасные слова.

Мажор подошёл.

Обнюхал носок.

Отвернулся.

Луи оскорбился.

— Даже не думай.

Мажор ушёл.

Элоди засмеялась.

Луи посмотрел вокруг.

Маленькая прихожая.

Разбросанная обувь.

Книга на столе.

Солнечный свет.

Мадлен.

Жюльен.

Элоди.

Женевьева.

Собака.

И вдруг понял:

он счастлив.

Не «иногда».

Сейчас.

Полностью.

Это было так неожиданно, что стало страшно.

---

Через два дня Луи собирался уезжать.

Франция требовала.

Он стоял во дворе.

Жюльен уже обсуждал, какую книгу по лошадям хочет получить.

Элоди принесла ему письмо.

— Это что?

— Вопросы.

Луи взвесил в руке.

— Сколько?

— Немного.

— Здесь страниц десять.

— Восемь.

— С обеих сторон?

Она улыбнулась.

— Возможно.

— Вы ужасный человек.

— Это семейное.

Он замер.

Элоди тоже.

На этот раз не отступила.

Луи медленно улыбнулся.

— Хорошо.

Он убрал письмо.

— Отвечу.

— На всё.

— Не наглейте.

— На всё.

— Посмотрим.

Жюльен сказал:

— Она не отстанет.

— Уже понял.

Луи повернулся к нему.

— Ногу беречь.

— Она прошла.

— Всё равно.

— Да, сир.

— И с крыши…

— Не прыгать.

— Никогда.

— Это слишком.

— Жюльен.

— Хорошо. Пока.

Луи покачал головой.

Мадлен стояла чуть дальше.

Женевьева возле двери.

Бонтан уже ждал у кареты.

Луи подошёл к Мадлен.

— Я вернусь через десять дней.

Она улыбнулась.

— Значит, через девять?

— Почему все…

Мадлен рассмеялась.

Он смотрел.

— Что?

— Ничего.

— Опять.

— Мне нравится ваш смех.

Она перестала.

Взгляд изменился.

Луи сделал шаг ближе.

Совсем немного.

— И вы.

Мадлен вдохнула.

Он не коснулся.

Пока.

— Через девять дней, — сказала она.

— Через десять.

— Конечно.

— Мадлен.

— Сир?

Он застонал.

Она улыбнулась.

Луи развернулся.

Пошёл к карете.

— Ваше величество!

Голос Элоди.

Он обернулся.

Она стояла посреди двора.

Ветер трепал волосы.

— Что?

Элоди замялась.

Впервые.

Потом спросила:

— Вы правда вернётесь?

Луи перестал улыбаться.

— Да.

— Даже если будут дела?

— Да.

— Хорошо.

Он уже хотел повернуться.

— И…

Элоди посмотрела на землю.

Потом на него.

— Можно я буду иногда говорить, что вы мой отец?

Луи не ответил.

Не смог сразу.

Мир вдруг стал слишком ярким.

Солнце.

Камень.

Зелень.

Мадлен у крыльца.

Жюльен.

Женевьева.

Бонтан.

Даже Мажор.

Все молчали.

Луи медленно подошёл к дочери.

Остановился перед ней.

— Можно.

Голос прозвучал хрипло.

Элоди кивнула.

— Только иногда.

— Сколько захотите.

— Но не «папа».

Боль была сладкой.

— Договорились.

Она посмотрела.

Потом совершенно неожиданно обняла его.

Быстро.

Неловко.

На одну секунду.

Луи замер.

Руки сами поднялись.

Но Элоди уже отступила.

Красная до ушей.

— До свидания, ваше величество.

И убежала в дом.

Луи остался стоять.

Жюльен смотрел на него.

Улыбался.

Мадлен прикрыла губы рукой.

Женевьева отвернулась.

Бонтан изучал небо.

Луи глубоко вдохнул.

— Никто.

Тишина.

— Никто ничего не говорит.

Жюльен спросил:

— А можно улыбаться?

— Нет.

— Поздно.

Луи посмотрел.

Потом тоже улыбнулся.

— Через десять дней.

Жюльен покачал головой.

— Девять.

Луи сел в карету.

И только когда Ле-Орм исчез за поворотом, позволил себе закрыть глаза.

Он пятнадцать лет учился менять Францию.

Строил дороги.

Исправлял счета.

Сажал деревья.

Ошибался.

Начинал заново.

Сеял то, плодов чего мог никогда не увидеть.

А теперь впервые понял одну простую вещь.

С людьми всё было точно так же.

Нельзя приказать зерну вырасти.

Нельзя потянуть росток вверх, чтобы он стал выше.

Нельзя потребовать доверия.

Любви.

Слова «отец».

Можно только возвращаться.

Снова.

И снова.

И снова.

Пока однажды кто-то сам не протянет к тебе руки.

Глава 10. Дом, в котором не кланяются

Через десять дней Луи вернулся в Ле-Орм.

Именно через десять.

Не через девять.

Не через восемь.

Ровно.

Это было вопросом принципа.

Бонтан молчал всю дорогу.

Луи выдержал почти час.

— Ну?

— Что, сир?

— Скажите.

— Мне нечего сказать.

— Вы хотите сказать.

— Нет.

— Александр.

Бонтан посмотрел в окно.

— Я горжусь вами.

Луи прищурился.

— За что?

— Вы выдержали десять дней.

— Это нормально.