— Можно.

— Уберите.

— Полностью?

Луи задумался.

Нет.

Нельзя превращать Людовика XIV в офисного сотрудника.

Он должен выглядеть королём.

Публичный образ — тоже инструмент.

Это Луи понимал.

К сожалению.

— Половину.

Бонтан кивнул.

— Да, сир.

— И бант.

— Какой?

Луи повернул камзол.

Обнаружил второй.

Замер.

— Оба.

Бонтан взял одежду.

У двери Луи окликнул:

— Александр.

— Сир?

— Если завтра там появится третий, я введу налог на банты.

Бонтан несколько секунд молчал.

— Боюсь, сир, казна быстро наполнится.

Луи уставился на него.

Бонтан поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Луи медленно улыбнулся.

Вот ведь.

А камердинер учится.

Он лёг в кровать.

Уже почти привычно посмотрел на балдахин.

Завтра будут министры.

Деньги.

Дороги.

Герцог, которого нельзя обидеть ради пятнадцати минут свободного времени.

Красивые женщины.

И, судя по всему, их гораздо более интересные матери.

Луи закрыл глаза.

Абсолютный монарх.

Повелитель Франции.

Человек, который сегодня сумел добиться тридцати минут личного времени и убрать два банта.

Для начала неплохо.

Глава 3. Королю нужна любовница

К концу первой недели Луи выяснил, что у абсолютной монархии существует ещё один существенный недостаток.

Королю принадлежала Франция.

А король принадлежал всем.

Министрам требовалась его подпись.

Дворянам — его внимание.

Послам — его время.

Королеве — муж.

Церкви — пример благочестия.

Армии — главнокомандующий.

Художникам — профиль.

Повару — мнение о новом соусе.

Портному — тело.

Последнее Луи переносил особенно тяжело.

— Не двигайтесь, сир.

Луи посмотрел вниз.

Портной стоял перед ним на коленях и что-то делал с его правой ногой.

Это уже само по себе выглядело двусмысленно.

Хуже было другое.

В руке у портного находился кружевной бант.

— Нет.

Мужчина замер.

— Сир?

— Уберите.

— Но…

— Я вижу это «но». Уберите вместе с бантом.

Портной растерянно посмотрел на Бонтана.

Луи тоже.

— Не ищите там поддержку.

Бонтан безупречно выпрямился.

— Я не вмешиваюсь в вопросы гардероба вашего величества.

— Предатель.

Портной побледнел.

Луи закрыл глаза.

— Не вы. Это я ему.

Бонтан совершенно точно улыбался глазами.

Удивительная способность.

Лицо неподвижно, а глаза уже смеются.

Луи начинал подозревать, что за годы службы этот человек довёл скрытое веселье до уровня придворного искусства.

Портной осторожно снял бант.

— Так лучше?

Луи посмотрел.

— Значительно.

— Но костюм станет строже.

— Вот ужас.

— Сир…

— Я переживу.

Мужчина отступил.

Теперь Луи можно было рассмотреть целиком.

Камзол глубокого винного цвета сидел великолепно. Тёмная ткань подчёркивала стройную фигуру молодого короля, золотая вышивка шла по краям и манжетам, белое кружево оставалось на шее и запястьях — ровно столько, сколько Луи пока соглашался терпеть ради сохранения французской монархии.

Чулки были светлыми.

Туфли — чёрными.

Каблуки — разумеется, красными.

Луи уже почти перестал их ненавидеть.

Почти.

Сегодня вечером предстоял большой придворный приём.

И именно поэтому в спальне с утра происходила военная операция под названием «Его Величество должен выглядеть так, чтобы Европа поняла, кто здесь главный».

Луи повернулся перед зеркалом.

— Неплохо.

Портной просиял.

— Ваше величество великолепны.

— Это тело молодое. Ваша заслуга ограничена.

Портной не понял, шутит ли король.

Бонтан понял.

— Ещё что-нибудь? — спросил Луи.

— Перья.

— Нет.

— Сир…

— Сколько?

Портной показал.

Луи посмотрел на композицию.

— Вы хотите, чтобы я летал?

— Это очень модно.

— Одно.

— Но…

Луи поднял палец.

— Одно.

Портной сдался.

Когда он ушёл, Луи посмотрел на Бонтана.

— Мне кажется, он меня ненавидит.

— Напротив. Он вами восхищён.

— Тогда почему постоянно пытается превратить в клумбу?

— Так он выражает любовь.

Луи хмыкнул.

— Очень токсичные отношения.

Бонтан замер.

— Какие?

— Забудьте.

Некоторые выражения приходилось хоронить сразу после использования.

Луи подошёл к столу.

Там стоял завтрак.

Тёплый хлеб, сливочное масло, мягкий сыр, фрукты, яйца, тонкие ломтики холодного мяса и кофе.

Еда XVII века постепенно становилась одним из главных утешений его новой жизни.

Не вся.

Некоторые блюда вызывали вопросы.

Некоторые — желание вызвать санитарную инспекцию, которой ещё не существовало.

Но хлеб…

Луи отломил кусок.

Свежий мякиш пах зерном и печью. Масло медленно растаяло на тёплой поверхности. Он положил сверху ломтик сыра, попробовал и довольно прикрыл глаза.

— Вот это оставьте истории без изменений.

— Сир?

— Ничего.

Он налил кофе.

Бонтан стоял рядом.

Слишком спокойно.

Луи знал этот вид.

— Что?

— Ничего.

— Александр.

— Сир.

— У вас лицо человека, который знает что-то неприятное и ждёт подходящего момента.

— Я всегда знаю что-нибудь неприятное.

— Убедительно. Что сегодня?

Бонтан выдержал паузу.

— Господин де Сен-Эньян просил передать вашему величеству, что мадемуазель де Лавальер будет вечером.

Рука Луи остановилась над сыром.

Луиза де Лавальер.

Имя пришло сразу.

И вместе с ним — память.

Не историческая.

Личная.

Молодая женщина.

Светлые волосы.

Нежное лицо.

Застенчивость.

Прикосновение.

Поцелуй.

Ещё одно воспоминание Луи оборвал сам.

Он медленно положил сыр.

— Понятно.

Бонтан внимательно смотрел.

Луи взял кофе.

Сделал глоток.

В голове одновременно существовали два знания.

Луи Моро знал Луизу де Лавальер как историческую фаворитку Людовика XIV.

Тело и память Людовика знали её как женщину.

Очень близко.

Слишком близко.

— Она ожидает встречи?

— Вероятно.

— Почему вероятно?

— Ваше величество несколько дней не проявляли к ней прежнего внимания.

Вот оно.

Проблема, которую Луи старательно откладывал.

Женщины.

Точнее — женщины Людовика.

Он не был моралистом.

Не собирался просыпаться в XVII веке и читать французскому двору лекцию о современных семейных ценностях.

Но и продолжать чужие любовные отношения просто потому, что исторически так положено, казалось ему совершенно безумным.

Луиза знала Людовика.

Любила его.

Возможно.

И если Луи Моро ляжет с ней в постель, используя тело человека, которого она считает своим возлюбленным…

Он поморщился.

Нет.

Слишком грязно.

— Я поговорю с ней.

Бонтан слегка наклонил голову.

— Да, сир.

Луи снова взял хлеб.

— И всё?

— Что именно?

— Вы не собираетесь объяснить мне, что двор уже обсуждает моё внезапное целомудрие?

Бонтан молчал.

Луи перестал жевать.

— Обсуждает?

— Двор обсуждает всё.

— Конечно.

— В последние дни несколько человек действительно обратили внимание…

— Что я никого не тащу в спальню?

Бонтан кашлянул.

— Формулировка вашего величества…

— Живая?

— Чрезвычайно.

Луи откинулся на спинку кресла.

— И что решили?

— Пока ничего.

— Александр.

— Есть предположения.

— Какие?

Бонтан явно не хотел отвечать.