Луи остался один.

Он сел на край огромной кровати.

Тишина.

Настоящая.

Наконец.

Он посмотрел на комнату.

Свечи.

Позолота.

Тяжёлые шторы.

Картины.

Резная мебель.

Таз с водой.

Кувшин.

Никакого телефона.

Никакого выключателя.

Никакого холодильника.

Никакой ванной.

Никакого туалета в привычном смысле.

Луи медленно лёг.

Потом снова сел.

— Нет.

Он встал.

Подошёл к зеркалу.

Людовик XIV снова был там.

Луи поднял руку.

— Итак.

Отражение слушало.

— Либо я умер.

Пауза.

— Либо лежу в больнице и вижу самый дорогой галлюцинаторный спектакль в истории медицины.

Пауза.

— Либо каким-то образом оказался в семнадцатом веке.

Он посмотрел на собственное молодое лицо.

— Из трёх вариантов третий мне нравится меньше всего, а выглядит убедительнее остальных.

Отражение не возражало.

— Хорошо.

Луи вздохнул.

— Допустим.

Он прошёлся по комнате.

— Я Людовик XIV.

Остановился.

— Нет.

Сказал ещё раз:

— Я — Людовик XIV.

Тело знало эти слова.

Луи — нет.

Он нахмурился.

— Нет. Я Луи Моро.

Вот это было правдой.

— Луи Моро в теле Людовика XIV.

Он посмотрел вверх.

— Звучит идиотски.

С потолка никто не ответил.

— Спасибо за поддержку.

Луи вернулся в кровать.

Лёг.

Закрыл глаза.

Через минуту открыл.

Сон не шёл.

Вместо него приходили мысли.

История.

1662.

Молодой Людовик.

Франция.

Войны.

Версаль.

Кольбер.

Фуке.

Налоги.

Религия.

Испания.

Нидерланды.

Двор.

Любовницы.

Любовницы.

Ещё любовницы.

Луи открыл глаза.

— О господи.

Он сел.

Память услужливо подбросила несколько женских лиц.

— Нет.

Лица не исчезли.

— Я сказал нет.

Одно воспоминание оказалось особенно выразительным.

Луи закрыл лицо ладонями.

— Молодец, Людовик.

Он сидел так несколько секунд.

Потом тихо пробормотал:

— Ты хотя бы иногда отдыхал?

Память ответила очередным фрагментом.

Луи убрал руки.

— Понятно.

Он снова лёг.

Значит, кроме государства, ему досталась ещё и репутация.

Замечательно.

Мужчина, который последние несколько лет даже на свидания ходил исключительно под давлением друзей, теперь оказался в теле одного из самых знаменитых сердцеедов европейской истории.

Если где-то существовала высшая сила, она явно развлекалась.

Луи повернулся на бок.

Подушка пахла чем-то цветочным.

Он поморщился.

Перевернул её.

Вторая сторона пахла так же.

— Конечно.

Через некоторое время усталость всё-таки победила.

Последней мыслью перед сном был Гастон.

А потом ему приснился Блуа.

Мадам Лефевр стояла за прилавком.

Пьер ел его багет.

Гастон сидел возле двери.

Луи вошёл.

Пёс поднялся.

Завилял хвостом.

И Луи почти успел до него дотронуться.

---

Он проснулся от голосов.

Сначала не понял где.

Потом увидел балдахин.

Всё вернулось сразу.

— Нет.

За дверью кто-то двигался.

Луи натянул одеяло на голову.

Может, если не вставать, XVII век уйдёт.

Не ушёл.

Дверь открылась.

— Сир?

Бонтан.

Луи не шевельнулся.

— Ваше величество?

Из-под одеяла донеслось:

— Который час?

Бонтан ответил.

Луи простонал.

— Это законно?

— Сир?

Он сбросил одеяло.

Бонтан стоял возле кровати уже полностью одетый, свежий и безупречный.

Луи его ненавидел.

Совсем немного.

— Почему вы выглядите так, будто спали?

— Я спал, сир.

— Не хвастайтесь.

Бонтан промолчал.

За ним вошли слуги.

Один нёс таз.

Другой полотенца.

Третий одежду.

Луи посмотрел на одежду.

Особенно на чулки.

— Нет.

Бонтан замер.

— Сир?

— Не вы.

Он указал на одежду.

— Они.

Бонтан посмотрел на чулки.

Потом на короля.

— Ваше величество желает другие?

Луи несколько секунд молчал.

Потом медленно выдохнул.

Франция.

Корона.

Двор.

Политика.

История.

Он справится.

Наверное.

Но сначала нужно пережить утро.

— Хорошо.

Луи отбросил одеяло.

Встал.

Расправил плечи.

— Давайте.

Слуга подошёл с чулками.

Луи посмотрел на них так, как когда-то смотрел на неисправную музейную сигнализацию.

С подозрением.

И, как оказалось, совершенно справедливо.

Потому что сигнализация хотя бы убила его один раз.

А чулки, судя по всему, собирались мучить ежедневно.

Глава 2. Абсолютная власть с ограничениями

На третий день своего правления Луи Моро совершил открытие, которое историки почему-то формулировали недостаточно выразительно.

Абсолютная монархия была мошенничеством.

Очень красивым.

Чрезвычайно дорогим.

Великолепно упакованным в золото, бархат и государственную символику.

Но всё-таки мошенничеством.

Король Франции теоретически мог приказать почти всё.

Практически же между его приказом и результатом немедленно возникали министры, церковь, дворянство, парламенты, губернаторы, казначеи, откупщики, местные власти, традиции, дороги, погода, урожай, отсутствие денег и огромное количество людей, каждый из которых был совершенно уверен, что именно его обстоятельства являются исключительными.

Луи обнаружил это утром.

Сразу после чулок.

— Вы опять на них смотрите, сир.

Луи поднял голову.

Бонтан стоял рядом с совершенно невозмутимым лицом.

— На кого?

— На чулки.

Луи перевёл взгляд вниз.

Белые.

Шёлковые.

Безупречные.

Натянутые на ноги французского монарха с такой тщательностью, словно от отсутствия складок зависела безопасность государственных границ.

— Я пытаюсь понять, чем именно обычные брюки оскорбили французскую цивилизацию.

Бонтан выдержал паузу.

— Не могу знать, сир.

— А вы подумайте.

— Непременно.

Луи подозрительно прищурился.

За три дня он уже понял, что у Александра Бонтана существовало несколько разновидностей невозмутимости.

Обычная.

Служебная.

Тревожная.

И особенная — когда камердинер изо всех сил не позволял себе улыбнуться королю.

Сейчас была последняя.

— Вам весело.

— Нет, сир.

— Я вижу.

— Ваше величество слишком наблюдательны.

— Не льстите. Вы плохо это делаете.

— Учту.

Луи хмыкнул.

Двое слуг занимались камзолом.

Сегодня он был тёмно-синим, с серебряной вышивкой, и выглядел настолько роскошно, что Луи не решался спрашивать, сколько деревень можно было бы накормить за его стоимость.

Возможно, несколько.

А если добавить туфли — небольшую провинцию.

Он посмотрел на собственное отражение.

За три дня лицо не изменилось.

Это почему-то продолжало удивлять.

Каждое утро Луи просыпался, несколько секунд видел над собой тяжёлый балдахин и надеялся, что сейчас память окончательно включится и окажется, что всё это был безумный сон после удара током.

Потом появлялся Бонтан.

Следом — чулки.

И надежда умирала.

Сегодня Луи уже не щипал себя.

Вчера попробовал в последний раз.

Получил синяк.

Синяк оказался исторически достоверным.

Пришлось признать поражение.

Он действительно находился здесь.

В 1662 году.

В теле Людовика XIV.

И если в первый день главным его достижением было не выдать себя и не упасть лицом в тарелку, то на второй Луи начал смотреть по сторонам.