На третий стало страшно.

Потому что он начал понимать масштаб.

— Сегодня тёмный камзол, — заметил он.

— Да, сир.

— Почему?

Бонтан ответил так, словно объяснял очевидное:

— Утром совет, затем приём господина де Лионна, после обеда ваше величество изволили назначить прогулку. Вечером ужин у королевы.

Луи посмотрел на камзол.

— И он всё это знает?

Бонтан моргнул.

— Сир?

— Камзол.

Слуга, застёгивавший манжет, застыл.

Луи вздохнул.

— Ничего.

Бонтан чуть склонил голову.

— Вы сами выбрали его вчера вечером.

Луи замер.

Память немедленно подбросила картинку.

Три комплекта одежды.

Он действительно ткнул в тёмно-синий, потому что тот показался наименее похожим на свадебный торт.

— Точно.

— Сир?

— Я вспомнил.

Бонтан посмотрел на него чуть внимательнее.

Луи это заметил.

Вот этого нельзя было допускать слишком часто.

Первые два дня он списывал странности на последствия обморока. Придворный врач с удовольствием подтвердил бы что угодно, лишь бы король не задавал дополнительных вопросов о методах лечения.

Особенно после того, как Луи увидел инструменты для кровопускания и очень спокойно сообщил:

— Если кто-нибудь попытается выпустить из меня кровь без крайней необходимости, я выпущу его из дворца.

Врач почему-то сразу признал королевское здоровье удовлетворительным.

Но бесконечно притворяться больным было нельзя.

Людовик XIV был слишком заметным человеком.

Его манера держать голову имела политическое значение.

Не говоря уже о том, кому он улыбнулся, кого пригласил, кого не заметил и сколько секунд разговаривал с очередным герцогом.

Луи пришлось учиться быть человеком, которым он уже формально являлся.

К счастью, тело помогало.

Оно знало.

Как стоять.

Как протягивать руку.

Как садиться на лошадь.

Как двигаться в танце.

Как смотреть на человека так, чтобы тот внезапно вспоминал о смертности.

Последнее Луи особенно понравилось.

Он попробовал этот взгляд вчера на молодом дворянине, который слишком настойчиво пытался объяснить, почему его семье жизненно необходимо получить очередную придворную должность.

Дворянин замолчал на середине предложения.

Луи едва удержался от восхищённого:

«Вот это вещь».

Сегодня предстояло испытать королевский взгляд на государственных финансах.

Потому что вчера вечером он совершил ошибку.

Попросил документы.

---

Стол был завален бумагами.

Луи сидел перед ними уже почти час.

Кофе остыл.

Настроение тоже.

За окном сияло чудесное утро.

Солнечный свет лежал на саду широкими золотыми полосами. На траве ещё блестела роса. Возле дорожки двое садовников подрезали кусты. Вдали неторопливо проехала карета.

В комнате пахло воском, бумагой и кофе.

Луи смотрел на цифры.

Потом снова на цифры.

Потом на Бонтана.

— Они серьёзно?

— Кто, сир?

— Все.

Бонтан благоразумно промолчал.

Луи поднял один лист.

Французские государственные финансы XVII века оказались не бухгалтерией.

Это было религиозное испытание.

Доходы.

Расходы.

Займы.

Откупы.

Обязательства.

Привилегии.

Сборы.

Деньги, которые государство должно было получить.

Деньги, которые оно получило.

Деньги, которые где-то существовали между первым и вторым пунктом и, судя по всему, прекрасно себя чувствовали.

Луи положил лист.

— Позовите того человека, который это понимает.

— Кого именно, сир?

— Вот это хороший вопрос.

Он провёл пальцем по строке.

Память подсказывала имена.

История добавляла собственные знания.

Фуке.

Кольбер.

Одно имя заставило Луи задержать палец.

Николя Фуке уже находился под арестом.

События произошли до его появления.

Луи Моро не принимал решение о падении суперинтенданта финансов, но молодой король, чьё тело теперь принадлежало ему, принимал.

И память об этом решении существовала.

Неприятное ощущение.

Как будто читаешь собственную переписку, которой никогда не писал.

Жан-Батист Кольбер уже становился всё важнее.

Луи знал, кем тот станет.

Знал слишком общо и слишком мало одновременно.

Вот ещё одна неприятная правда.

Любить историю оказалось совсем не то же самое, что уметь управлять государством.

В музее Луи мог уверенно рассказать посетителю, что политика Кольбера укрепляла французскую экономику, развивала мануфактуры, торговлю и флот.

А если бы посетитель спросил:

«Прекрасно, месье Моро. Назовите оптимальную ставку налогообложения в 1662 году и объясните механизм реформы налоговых откупов».

Луи ответил бы:

«Экскурсовод сейчас подойдёт».

Он откинулся на спинку кресла.

Вот тебе и знания человека из будущего.

Он знал, что мыть руки полезно.

Что грязная вода опасна.

Что младенцы не обязаны умирать в таком количестве.

Что дороги можно строить лучше.

Что государству полезно знать, сколько в нём людей, что они производят и сколько собирают налогов.

Что образование увеличивает возможности страны.

Что талантливый сын ремесленника иногда полезнее бездарного племянника герцога.

Замечательно.

А теперь попробуй реализовать хотя бы один пункт, не разрушив по дороге половину существующего порядка.

Луи взял кофе.

Глотнул.

Холодный.

Поморщился.

— Новый.

Бонтан сделал знак слуге.

Через несколько минут появилась свежая чашка.

А вместе с ней — небольшая тарелка.

На ней лежали ещё тёплые маленькие булочки.

Луи посмотрел.

— Это что?

— Повар решил, что ваше величество почти не завтракали.

Запах сливочного масла заставил желудок немедленно согласиться с поваром.

Луи взял булочку.

Корочка оказалась тонкой и чуть хрустящей. Внутри тесто было мягким, воздушным, тёплым. Масло растаяло на языке, оставив лёгкую солоноватую сладость.

Он прикрыл глаза.

— Передайте повару, что он сегодня единственный человек при дворе, который не вызывает у меня вопросов.

Бонтан кивнул.

— Передам.

— Нет.

Луи открыл глаза.

— Опять не передавайте. Я начинаю слишком часто его хвалить.

— Боюсь, сир, он может привыкнуть.

— Вот именно. А потом потребует герцогство.

Бонтан отвернулся.

— Александр.

— Сир?

— Вы сейчас улыбаетесь.

— Нет, сир.

— Потрясающая служебная подготовка.

Луи доел булочку.

На секунду вспомнилась булочная в Блуа.

Запотевшее окно.

Кофе.

Гастон под столом.

Он остановил воспоминание прежде, чем оно успело сделать больно.

Не сейчас.

У него была Франция.

Очень неудачная замена собаке, но выбирать не приходилось.

Дверь открылась.

Доложили о прибытии Кольбера.

Луи выпрямился.

— Просите.

---

Жан-Батист Кольбер не выглядел человеком, способным вызвать восторг у художника.

Луи понравился он почти сразу.

Не внешне.

Внешне Кольбер был строг, тяжеловат, собран и словно изначально родился с выражением человека, которому только что показали неправильно составленный счёт.

Но уже через десять минут Луи понял: этот человек любит цифры.

Не деньги.

Именно цифры.

Порядок.

Систему.

Возможность взять хаос, разложить его на части и заставить работать.

Луи знал таких людей.

В музее бухгалтер мадам Бернар могла простить опоздание, разбитую чашку и даже неправильно оформленный отпуск.

Но если в отчёте не сходились три евро сорок сантимов, она превращалась в инквизитора.

Кольбер был мадам Бернар национального масштаба.

— Ещё раз, — сказал Луи.

Кольбер повторил.

Луи слушал.

Не перебивал.

На столе лежали расчёты.