В простой одежде.

Последний раз.

Посмотрел на Луи.

— Готовы?

Луи посмотрел в зеркало.

На короля Франции.

Потом на человека, который завтра станет им.

— Нет.

Матье кивнул.

— Я тоже.

— Хорошо.

— Почему?

Луи улыбнулся.

— Значит, можно начинать.

За окнами медленно садилось солнце.

До утра оставалась одна ночь.

Последняя ночь Людовика XIV.

Глава 15. Не Людовик

Последняя ночь короля оказалась удивительно тихой.

Не было грома.

Не было тайных гонцов.

Не было стрельбы за окнами, внезапных заговоров, падающих подсвечников, предательских шагов в коридоре.

Версаль дышал так, как дышал всегда.

Где-то далеко закрывались двери. По каменному полу мягко проходили слуги. В коридорах гасили часть свечей. Ночной караул менялся у лестниц. В садах чернели подстриженные стены живых изгородей, фонтаны стояли неподвижно, и холодный сентябрьский воздух пах влажным камнем, водой и листьями.

Луи сидел у окна без парика.

На нём оставалась белая рубашка, расстёгнутая у горла, тёмные штаны, чулки.

Королевский камзол лежал на кресле.

Туфли с красными каблуками — рядом.

Он смотрел на них с почти семейной неприязнью.

Двадцать три года.

Он пережил войны, болезни, министров, налоговые кризисы, придворные интриги, собственную дурость, чужую дурость, несколько европейских держав и Женевьеву де Варенн.

И всё это время красные каблуки не стали удобнее.

— Символично, — сказал он.

Бонтан, стоявший возле стола, поднял глаза.

— Что именно, сир?

Луи указал ногой.

— Последняя ночь, а я всё ещё их ненавижу.

— Это придаёт событию устойчивость.

Луи усмехнулся.

— Александр, вы можете хотя бы сегодня говорить со мной как человек?

— Я и говорю.

— Тогда страшно представить вашу службу.

Бонтан подошёл, взял туфли и поставил ровно.

Машинально.

Луи смотрел.

Вот это будет труднее всего.

Не дворец.

Не корона.

Не золото.

Не власть даже.

Привычки.

Человек рядом, который двадцать три года знал, когда он действительно устал, когда только делает вид, когда хочет выгнать всех из комнаты, когда готов слушать ещё час, а когда государству лучше подождать до утра.

— Вы не обязаны оставаться после завтра, — сказал Луи.

Бонтан не повернулся.

— Мы это обсуждали.

— Я знаю.

— Тогда зачем снова?

— Потому что завтра уже будет поздно.

Бонтан аккуратно сложил кружевной галстук.

— Для чего поздно?

— Передумать.

— Мне?

— Всем.

Бонтан наконец посмотрел.

— Вы передумаете?

Луи улыбнулся.

— Нет.

— Тогда и я нет.

— Вам придётся служить ему.

— Да.

— Видеть моё лицо.

— Да.

— Слышать мой голос.

— Почти ваш.

— Это должно быть странно.

Бонтан помолчал.

— Будет.

Луи кивнул.

Честный ответ.

Лучше любого утешения.

На столе лежали последние бумаги.

Не государственные.

С государством было сложнее и проще одновременно.

Матье уже знал достаточно.

Министры продолжат приходить.

Армия останется армией.

Налоги не исчезнут.

Дороги не перестанут строиться.

Двор будет лгать, просить, завидовать, льстить и жениться.

Франция вообще обладала удивительной способностью продолжаться независимо от душевных переживаний монарха.

А вот бумаги на столе касались Луи.

Не Людовика XIV.

Другого человека.

Матье Делорма.

Для него уже существовал дом.

Не дворец.

Небольшой каменный дом в двух часах пути от Ле-Орма, на земле, которую когда-то приобрели через цепочку доверенных лиц.

Слишком близко селиться в самом Ле-Орме сразу было опасно.

Слишком далеко — бессмысленно.

Документы на имущество оформлены несколько лет назад.

История Матье Делорма была чистой.

Учитель из Бургундии.

Работал.

Путешествовал.

Получил место при одном из образовательных проектов.

Позже — небольшое вознаграждение и землю за службу.

Никаких чудесных богатств.

Никаких сундуков золота.

Никакого внезапного дворянства, которое захотят проверить.

Денег достаточно, чтобы не голодать.

Недостаточно, чтобы жить как король.

Женевьева проверила расчёты и сказала:

— Хорошо.

Луи спросил:

— Что именно?

— Через год поймёте цену масла.

Он не поверил.

Потом вспомнил три су за суп.

Начал верить.

На бумагах стояли подписи.

Чужие.

Правильные.

Законные.

Если кто-то станет копать — найдёт существовавшего человека.

Матье Делорм действительно существовал.

Вот только завтра под этим именем будет жить другой.

Возможно, самая большая насмешка судьбы заключалась в том, что Людовик XIV собирался стать самозванцем.

— Сир.

Луи поднял голову.

Бонтан держал маленькую деревянную шкатулку.

— Что это?

— Ваше.

— Всё моё принадлежит Франции.

— Не всё.

Бонтан поставил шкатулку.

Внутри лежали несколько вещей.

Ничего королевского.

Старая тонкая лента, которую когда-то завязала Мадлен.

Рисунок Элоди.

Кривой, ранний, ещё детский.

Записка Жюльена с расчётами первой продажи лошади.

Маленький серебряный медальон.

И старый кусок кожи.

Луи взял.

Собачий ошейник.

Не Гастона.

Конечно.

Он остался в другой жизни.

Это была бирка с ошейника Бель.

Луи провёл пальцем.

— Я думал, потерял.

— Нет.

— Вы хранили?

— Да.

— Почему?

Бонтан пожал плечами.

— Вы бы потом пожалели.

Луи смотрел на него.

— Александр.

— Сир.

— Вы невыносимый человек.

— Спасибо.

Луи закрыл шкатулку.

— Это беру.

— Я знаю.

---

Мария-Терезия пришла сама.

Без свиты.

Только одна камеристка осталась за дверью.

Королева вошла в простом тёмном платье, без тяжёлых украшений.

Луи встал.

Она посмотрела на него.

Долго.

— Последний вечер?

— Да.

— Странно.

— Очень.

Она подошла к окну.

— Я думала, будет хуже.

— Мне тоже.

— Возможно, утром будет.

— Возможно.

Мария-Терезия повернулась.

— Он готов.

Не вопрос.

— Насколько может быть готов человек к тому, чтобы стать другим.

— Значит, не готов.

— Да.

Королева улыбнулась.

— Хорошо.

Луи усмехнулся.

— Вы все сегодня говорите одно и то же.

— Кто все?

— Люди, которых я почему-то решил окружить разумом.

— Поздно жаловаться.

Она подошла ближе.

— Мне нужно сказать вам одну вещь.

Луи ждал.

— Я злилась.

— Знаю.

— Очень.

— Знаю.

— Иногда ненавидела вас.

Луи кивнул.

— И это знаю.

— Нет. Не знаете.

Он не спорил.

Мария-Терезия смотрела прямо.

— Не за женщин.

— Понимаю.

— За то, что вы всегда могли уйти из комнаты.

Луи замер.

Она продолжила:

— Мужчины при дворе могут быть несчастны и уехать на войну. Могут завести любовницу. Могут охотиться. Пить. Управлять провинцией. Менять окружение. Женщина остаётся там, где её поставили.

Луи медленно выдохнул.

— Простите.

— Не нужно.

— Нужно.

— Уже поздно.

— Для прошлого — да.

Мария-Терезия посмотрела.

— Вы действительно другой.

Вот.

Слова прозвучали просто.

Без тайны.

Без знания.

И ударили сильнее, чем ожидал.

— Другой, — повторила она. — Иногда я думала, что болезнь изменила вас. Иногда — что возраст. Иногда — что бог решил пошутить.