Потом на мать.

— О.

Луи встал.

— Я ухожу.

Элоди засмеялась.

— Куда?

— Управлять Францией. Там меня уважают.

Женевьева сказала:

— Кольбер бы поспорил.

Луи остановился.

— Вы даже Кольбера не знаете.

— Много слышала.

— От кого?

— От вас.

Луи подумал.

— Чёрт.

— Сир, — сказала Мадлен, смеясь.

— Что?

— Дети.

— Им семнадцать.

Элоди сказала:

— Мы знаем это слово.

Луи закрыл лицо ладонью.

— Я точно уезжаю.

И тут Элоди произнесла:

— Папа.

Тихо.

Просто.

Одно слово.

Луи замер.

Руки медленно опустились.

Никто не смеялся.

Элоди сама выглядела испуганной.

Будто слово вырвалось раньше, чем она решила.

Луи смотрел на неё.

Не мог вдохнуть.

— Что? — спросила она, уже защищаясь.

Он покачал головой.

— Ничего.

Голос подвёл.

Элоди отвела глаза.

— Я случайно.

Луи кивнул.

— Хорошо.

— Я не…

— Элоди.

Она посмотрела.

Луи улыбнулся.

Не широко.

Потому что если широко — он, возможно, вообще потеряет остатки достоинства.

— Можно случайно.

Девушка сглотнула.

Кивнула.

Жюльен смотрел в тарелку.

Мадлен вытирала глаза.

Женевьева изучала окно с необычайным интересом.

Луи сел обратно.

Взял чашку.

Рука слегка дрожала.

Элоди заметила.

Конечно.

Она всё замечала.

Но ничего не сказала.

Через минуту Жюльен спросил:

— Так вы всё-таки сегодня уезжаете?

Луи посмотрел.

— Нет.

— Почему?

Он сделал глоток.

— Передумал.

Элоди улыбнулась в чашку.

И Луи впервые за обе свои жизни понял, что существует место, где его власть ничего не значит.

Где ему не кланялись вовремя.

Где его заставляли платить нормальный процент.

Где ставили деньги на день его приезда.

Где мать его детей могла сказать ему «нет».

Где будущая тёща выигрывала переговоры.

Где сын спорил с ним о лошадях.

Где дочь могла одним словом сделать то, чего не смогли армии, дворцы, золото и двадцать лет абсолютной власти.

Лишить Короля-Солнце дара речи.

И, возможно, именно поэтому впервые в жизни Людовика XIV здесь был дом.

Глава 11. Человек с лицом короля

Осень пришла в Ле-Орм незаметно.

Сначала у яблонь пожелтели отдельные листья.

Потом по утрам над полями начал лежать белый туман, скрывая дальние изгороди и нижние ветви деревьев. Влажная трава серебрилась росой. Лошади в конюшне дышали паром. На кухне чаще пахло корицей, печёными яблоками и дымом.

А потом однажды Луи проснулся от того, что по крыше шёл дождь.

Не дворцовый дождь.

В Версале дождь существовал где-то за высокими окнами, за тяжёлыми шторами, за слугами, которые закрывали ставни и приносили сухие плащи.

Здесь он барабанил прямо над головой.

Слышался в водосточных желобах.

Шуршал в листьях.

Стекал по стёклам неровными дорожками.

И ещё в доме кто-то ругался.

Громко.

— Нет!

Элоди.

— Да!

Жюльен.

— Ты не понимаешь!

— Я прекрасно понимаю!

Луи открыл глаза.

Несколько секунд лежал.

Улыбнулся.

Мадлен рядом не было.

Её сторона постели была уже холодной.

Он сел.

И только потом вспомнил, что это произошло впервые.

Постель.

Мадлен.

Ночь.

Вчера.

Улыбка исчезла.

Заменившись совершенно другим выражением.

Луи закрыл лицо ладонями.

— Господи.

Вчера вечером всё начиналось прилично.

Абсолютно.

Они ужинали.

Женевьева спорила с ним о налогах.

Элоди обвиняла Жюльена в том, что он тайком использовал её чернила для конюшенных записей.

Жюльен утверждал, что чернила не могут быть «её», если куплены на семейные деньги.

Элоди ответила, что в таком случае его сапоги тоже семейные и она завтра наденет их в деревню.

Фигаро украл кусок сыра.

Мажор не вмешивался, потому что был выше этого.

Потом все разошлись.

Мадлен осталась.

Они выпили вина у камина.

Поговорили.

Поцеловались.

Ещё раз.

А дальше Луи очень старательно пытался быть человеком, который никуда не торопится.

Почти час.

После этого Мадлен сама сказала:

— Если вы ещё раз спросите, уверена ли я, я вас ударю.

— Я просто…

— Луи.

— Хорошо.

— И перестаньте выглядеть так, будто подписываете международный договор.

— Я серьёзно отношусь к обязательствам.

— Я вижу.

— Это плохо?

Она подошла.

Взяла его за воротник.

— Ужасно.

А потом закончились разговоры.

Луи медленно выдохнул.

В памяти остались тёплая кожа.

Каштановые волосы на белой подушке.

Её тихий смех, когда он зацепился кружевом рубашки за пуговицу.

Его собственное раздражённое:

— Вот поэтому я ненавижу кружева.

И Мадлен, смеющаяся ему в плечо.

Потом уже не было смешно.

Было жарко.

Медленно.

По-настоящему.

Без чужой памяти.

Без той молодой женщины из сна.

Без прежнего Людовика.

Мадлен была другой.

И он был другим.

Она долго не позволяла ему спрятаться за привычной уверенностью. То отталкивала чуть-чуть, если он спешил, то сама притягивала ближе. Улыбалась. Смущалась. В какой-то момент прошептала:

— Вы всё-таки слишком много говорите.

— Я нервничаю.

— Король?

— Мужчина.

Она замолчала.

И поцеловала так, что говорить стало невозможно.

Луи вспомнил это.

Закрыл глаза.

Потом услышал за дверью:

— Папа!

Он подпрыгнул.

— Что?!

Элоди распахнула дверь.

Замерла.

Луи сидел в постели.

Без рубашки.

Простыня на талии.

Волосы растрёпаны.

Элоди посмотрела.

Медленно.

Слишком медленно.

Луи почувствовал ужас.

— Выйдите.

Она не двигалась.

— Элоди.

Глаза девушки расширились.

Потом она посмотрела на вторую подушку.

На смятое одеяло.

Снова на него.

— О.

Луи закрыл лицо рукой.

— Нет.

— Я ничего.

— Выйдите.

— Я только хотела спросить…

— Потом!

Элоди попятилась.

У двери остановилась.

— Мама уже внизу.

Луи убрал руку.

— Я знаю.

— Понятно.

— Элоди.

— Что?

— Ни слова.

Она улыбнулась.

Очень плохо.

— Конечно.

— Это лицо вашей бабушки.

— Какое?

— Опасное.

— Я просто рада.

— Чему?!

— Что вы наконец перестали ходить вокруг мамы кругами.

Луи уставился.

Элоди выскользнула за дверь.

Из коридора донёсся её смех.

Луи лёг обратно.

— Абсолютная власть, — пробормотал он. — Прекрасная система.

---

За завтраком никто ничего не говорил.

Это было хуже всего.

Мадлен сидела напротив.

Щёки чуть розовые.

Волосы собраны слишком аккуратно.

Луи понял: она тоже знает, что Элоди знает.

Жюльен ел яйца.

Ничего не замечал.

Фигаро лежал под столом.

Женевьева пила кофе.

Элоди улыбалась.

Луи откусил хлеб.

Молчание.

Ещё кусок.

Элоди посмотрела на мать.

Потом на отца.

Женевьева сказала:

— Не смей.

Элоди моргнула.

— Что?

— Что бы ты ни собиралась сказать.

— Я ничего.

— Именно это всегда говорит твой отец.

Луи поднял голову.

— Почему сразу я?

Женевьева посмотрела.

— Потому что вы сидите с тем же лицом.

Мадлен закрыла глаза.

Жюльен наконец насторожился.

— Каким лицом?

— Ешь, — сказала мать.

— Что происходит?

— Ничего, — ответили одновременно четыре человека.