Пролог. Охранник короля

Утро в Блуа пахло горячим хлебом, кофе и влажным камнем.

Луи Моро считал, что этого вполне достаточно, чтобы признать день удачным ещё до того, как он успел окончательно начаться.

Он вышел из подъезда старого трёхэтажного дома, где снимал небольшую квартиру с окнами на узкую улицу, и почти сразу остановился. Не потому, что забыл ключи, бумажник или телефон. Всё было на месте. Просто из булочной на углу вынесли первую корзину багетов, и тёплый дрожжевой запах поплыл по прохладному сентябрьскому воздуху с такой убедительностью, что сопротивляться было бессмысленно.

Луи глубоко вдохнул.

— Да, — сказал он самому себе. — Вот ради этого Францию ещё можно терпеть.

Рядом негромко фыркнул Гастон.

Большой золотистый пёс сидел у его ноги и смотрел на хозяина тем особенным собачьим взглядом, в котором смешивались любовь, терпение и совершенно определённое мнение по поводу человеческой склонности рассуждать вместо того, чтобы идти туда, где пахнет едой.

— Даже не начинай.

Гастон встал.

— Я сказал — не начинай.

Пёс сделал шаг в сторону булочной.

— Предатель.

Гастон посмотрел через плечо.

Луи вздохнул.

Через две минуты они уже стояли внутри.

Булочная была крохотной, тёплой и тесной, с запотевшими стеклами и деревянными полками, на которых ещё дымился свежий хлеб. За прилавком блестели золотистые круассаны, пухлые бриоши, тарталетки с грушей и тонкими ломтиками миндаля, а чуть дальше лежали длинные багеты с хрустящей, чуть припылённой мукой коркой.

Мадам Лефевр увидела Луи и тут же прищурилась.

— Вы опять обещали себе, что сегодня только кофе.

— Я человек слабый.

— Вы человек предсказуемый.

— Это почти добродетель.

— Для страховой компании — возможно.

Она достала чашку.

Луи снял шарф, стряхнул с плеча несколько крошечных капель сырого утреннего тумана и прислонился к стойке.

Кофе был крепким, горячим, с густым горьковатым ароматом. Луи сделал первый глоток и закрыл глаза.

— Если рай существует, там должен быть такой кофе.

— И кто-то, кто будет следить, чтобы вы не клали туда сахар.

— В раю не может быть настолько жестоких людей.

Мадам Лефевр поставила перед ним тарелку с круассаном.

— Я это не заказывал.

— Я тоже много чего в жизни не заказывала. Например, мужа.

Луи усмехнулся.

Круассан хрустнул под пальцами. Тонкие слои теста разошлись, выпуская мягкий запах масла. Луи отломил кусочек, задержал его на языке и медленно прожевал.

— Вы хотите, чтобы я умер счастливым?

— Вы хотите умереть исключительно от сливочного масла.

— У каждого должен быть план.

Гастон тихо кашлянул снизу.

— Нет.

Пёс сел ровнее.

— Нет.

Гастон положил голову Луи на колено.

— Манипулятор.

Мадам Лефевр рассмеялась и достала из-под прилавка маленький кусочек вчерашней булочки.

— Ему можно.

— Вот поэтому он вас любит больше.

— Он просто умнее вас.

— Это низкая планка.

Гастон получил угощение, проглотил его с выражением глубоко удовлетворённого существа и снова лёг у ног хозяина.

Луи посмотрел на часы.

До начала смены оставалось сорок минут.

Он работал в небольшом историческом музее, расположенном в бывшем особняке неподалёку от старой части города. Музей не относился к тем местам, ради которых туристы пересекали океан. Там не было «Моны Лизы», зеркального зала Версаля или гробницы Наполеона. Зато были старые письма, мебель, оружие, портреты, ткани, церковная утварь, дорожные сундуки, карты, документы и вещи, которые пережили людей, когда-то считавших себя бессмертными.

Луи это нравилось.

Громкая история интересовала его меньше, чем следы человеческой жизни.

Он мог полчаса рассматривать старую записку, где какой-нибудь дворянин XVII века жаловался брату на цены на овёс, а потом читать биографию самого автора и обнаруживать, что через два года тот командовал полком.

Люди во все времена оставались людьми.

Это Луи особенно ценил.

Он допил кофе, купил багет, кусок твёрдого сыра, два яблока и маленькую булочку с шоколадом, которую собирался съесть в обед и о существовании которой, по его убеждению, никто не обязан был знать.

Мадам Лефевр посмотрела на пакет.

— Только кофе?

— Именно.

— Безусловно.

— Вы когда-нибудь думали о дипломатической карьере?

— Нет. Там слишком много мужчин, которые говорят одно, а имеют в виду другое.

— А здесь?

— Здесь они хотя бы платят наличными.

На улице стало светлее.

Солнце ещё не показалось полностью, но серое утреннее небо уже разбавлялось тонким золотом. Каменные фасады старых домов казались влажными, крыши блестели, в водостоках тихо журчала ночная вода. У перекрёстка открывалась сырная лавка, и прохладный воздух неожиданно наполнился плотным сливочно-ореховым запахом выдержанного конте.

Луи невольно замедлил шаг.

Гастон тоже.

— Даже не думай.

Пёс посмотрел на него.

— Мы уже завтракали.

Гастон посмотрел на пакет.

— Это обед.

Гастон продолжал смотреть.

— Ты отвратительно хорошо меня знаешь.

Они прошли дальше.

Блуа нравился Луи именно этой несуетливостью. Здесь можно было свернуть с оживлённой улицы и через минуту оказаться возле старой стены, лестницы, маленького сада или площади, где пахло влажными листьями и кофе из соседнего кафе.

Город не пытался ежедневно доказать, что он велик.

Он просто был старым, красивым и живым.

Луи жил здесь почти двадцать лет.

Когда-то они переехали сюда с Клер.

Она работала в небольшой аптеке, любила дождь, ненавидела туристические сувениры и умела покупать сыр так, словно выбирала произведение искусства.

После её смерти квартира стала слишком тихой.

Первые месяцы Луи иногда открывал дверь и ещё секунду ожидал услышать:

— Ты опять купил неправильные помидоры.

Потом перестал.

Не потому, что забыл.

Просто человеческая память тоже учится жить.

Гастон появился за год до болезни Клер.

Она сама его выбрала.

— Нам нужен кто-то, кто будет любить тебя несмотря на твой характер.

— У меня есть ты.

— Я сказала — несмотря на характер.

Собака осталась.

И после смерти Клер именно Гастон заставлял Луи вставать утром, выходить на улицу, покупать еду, разговаривать с людьми и продолжать существовать не только потому, что так было принято.

Луи не считал свою жизнь трагической.

Просто некоторые вещи закончились.

Он научился не требовать от мира компенсации.

У музея он остановился.

— Вечером.

Гастон сел.

Луи присел, потрепал его за шею, зарыл пальцы в мягкую тёплую шерсть.

— И пожалуйста, не устраивай революцию.

Пёс лизнул его в подбородок.

— Это не обещание.

Через несколько минут Гастона забрала мадам Ришар из соседнего дома. Она присматривала за ним во время смен Луи и уверяла, что делает это исключительно ради компании.

Луи подозревал, что компания регулярно получает ветчину.

Он вошёл в музей через служебную дверь.

Внутри пахло старым деревом, воском, сухой бумагой и чем-то едва уловимо металлическим.

Этот запах Луи любил почти так же, как утренний хлеб.

— Доброе утро, — крикнул он.

— Если бы оно было добрым, я бы не работал, — отозвался из комнаты охраны Пьер.

— Ты говоришь это каждый день.

— Потому что каждый день доказательства подтверждаются.

Пьер Дюмон был моложе Луи на одиннадцать лет, лысел с такой решительностью, что давно перестал скрывать процесс, и обладал уникальной способностью есть что угодно, не меняя веса.

Луи его за это немного ненавидел.

— Что нового?

— Группа школьников в десять. Две экскурсии после обеда. В зале третьего этажа вчера снова сработал датчик.