В конце снова был Людовик XIV.

Сегодня Луи почему-то остановился.

Портретный король смотрел на него сверху вниз с тем же спокойным высокомерием.

— Не смотри так, — сказал Луи.

Тишина.

— У тебя тоже наверняка были проблемы с электрикой.

Он усмехнулся.

Сигнализация снова пискнула.

Луи прошёл дальше.

Запах старого дерева здесь был сильнее.

Коридор заканчивался небольшой служебной дверью. За ней находился технический шкаф.

Луи открыл.

Внутри мерцал один из индикаторов.

— Прекрасно.

В рации зашипел голос Пьера:

— Нашёл?

— Вижу неисправность.

— Не трогай.

— Я и не собирался.

Луи наклонился.

Один кабель выглядел странно.

Пластик в месте соединения чуть потемнел.

— Здесь перегрев.

— Я вызываю службу.

— Вызывай.

Луи хотел закрыть дверцу.

В этот момент свет в коридоре моргнул.

Раз.

Два.

Где-то щёлкнуло.

Он резко выпрямился.

— Пьер?

Рация молчала.

Индикатор мигнул красным.

Потом раздался короткий сухой треск.

Луи инстинктивно отшатнулся.

Слишком поздно.

Вспышка была белой.

Не яркой.

Ослепительной.

Боль пришла мгновенно.

Рука будто взорвалась изнутри.

Тело дёрнулось.

Он успел подумать совершенно нелепую вещь:

«Мадам Лефевр будет права насчёт круассана».

Потом исчез пол.

Стены.

Свет.

Запах дерева.

Всё.

---

Луи очнулся от запаха роз.

Первой мыслью было:

«Я умер очень странно».

Второй:

«В больницах не должно так пахнуть».

Он не открывал глаза.

Где-то рядом шуршала ткань.

Тихо звякнул металл.

Потом мужской голос произнёс:

— Ваше величество?

Луи подумал, что у него серьёзные повреждения мозга.

— Сир?

Он открыл глаза.

Над ним висел балдахин.

Ткань была тяжёлая, синяя, расшитая золотом.

Луи моргнул.

Закрыл глаза.

Открыл снова.

Балдахин не исчез.

— Прекрасно, — хрипло сказал он.

Мужчина рядом облегчённо выдохнул.

Луи повернул голову.

Перед ним стоял человек лет тридцати с небольшим в одежде, которая могла бы вызвать сердечный приступ у любого современного мужчины.

Кружева.

Ленты.

Камзол.

Чулки.

Луи смотрел.

Мужчина смотрел в ответ.

— Ваше величество хорошо себя чувствует?

— Нет.

Ответ получился слишком честным.

Незнакомец побледнел.

Луи медленно сел.

Тело отозвалось неожиданной лёгкостью.

Слишком лёгкой.

Он посмотрел на руки.

Молодые.

Тонкие сильные пальцы.

Никаких возрастных пятен.

Никакой старой царапины на указательном пальце, оставшейся после ремонта кухни пятнадцать лет назад.

Луи замер.

— Зеркало.

Мужчина колебался.

— Сир?

— Дайте мне зеркало.

Через несколько секунд ему подали небольшое серебряное зеркало.

Луи поднял его.

Увидел лицо.

Молодое.

Красивое.

Тёмные глаза.

Длинные волосы.

Черты, которые он видел тысячи раз.

На картинах.

В книгах.

На гравюрах.

На сувенирных открытках.

В собственном музее.

Он медленно опустил зеркало.

Мужчина рядом беспокойно произнёс:

— Сир?

Луи посмотрел на него.

И внезапно знал, кто это.

Не догадался.

Не вспомнил из книги.

Знал.

Александр Бонтан.

Первый камердинер.

Человек, который знал королевское тело, распорядок и привычки лучше, чем некоторые родственники.

В голове что-то развернулось.

Не голос.

Не чужое присутствие.

Память.

Комната.

Дворец.

Имена.

Лица.

Привычки.

Запахи.

Танцы.

Лошади.

Сотни деталей, которые никогда не принадлежали Луи Моро.

Он медленно вдохнул.

— Какой сегодня день?

Бонтан ответил.

Дата ударила сильнее электричества.

1662 год.

Луи посмотрел на собственные молодые руки.

Потом на кружева рубашки.

Потом снова на Бонтана.

— Сир?

Луи закрыл лицо ладонями.

Несколько секунд сидел неподвижно.

Потом тихо сказал:

— Только не говорите мне, что мне сейчас нужно куда-то идти.

Бонтан замер.

— Через сорок минут совет, сир.

Луи убрал руки.

— Конечно.

Он посмотрел на золотую вышивку покрывала.

На огромную комнату.

На свечи.

На мебель.

На человека, который явно ожидал указаний.

Потом ещё раз посмотрел в зеркало.

Людовик XIV посмотрел на него в ответ.

Луи Моро глубоко вздохнул.

— Хорошо.

Бонтан чуть наклонил голову.

— Сир?

— Одевайте меня.

На лице камердинера мелькнуло облегчение.

Двое слуг почти бесшумно вошли в комнату.

Один принёс чулки.

Другой — туфли.

С красными каблуками.

Луи медленно перевёл взгляд на Бонтана.

— Это обязательно?

— Сир?

— Ничего.

Ему подали рубашку.

Кружево касалось шеи.

Потом камзол.

Потом ленты.

Потом ещё какие-то ленты.

Луи терпел.

Когда перед ним появился бант, он уже не выдержал.

— Сколько?

Бонтан остановился.

— Простите, сир?

— Сколько ещё декоративных элементов необходимо прикрепить ко мне, прежде чем Франция признает монархию достаточно устойчивой?

Тишина.

Один из слуг резко опустил глаза.

Бонтан медленно поднял взгляд.

В его лице мелькнуло что-то очень похожее на испуг.

Луи прикрыл глаза.

«Молодец. Пять минут в XVII веке, и уже пугаешь персонал».

Он выдохнул.

— Продолжайте.

Через некоторое время он стоял перед зеркалом.

Молодой.

Великолепный.

Безупречный.

Расшитый.

Украшенный.

Совершенно чужой самому себе.

Луи медленно повернул голову.

— Бонтан.

— Сир.

— Скажите честно.

Камердинер напрягся.

— Я готов.

— Это всегда так?

— Что именно, сир?

Луи указал на себя.

— Всё это.

Бонтан несколько секунд молчал.

Потом очень осторожно ответил:

— Обычно… несколько богаче.

Луи закрыл глаза.

— Господи.

Бонтан побледнел.

Луи открыл глаза.

— Я не к вам.

Он снова посмотрел в зеркало.

Там стоял Людовик XIV.

Король Франции.

Король-Солнце.

Человек, которому предстояло править десятилетия.

Строить.

Воевать.

Любить.

Ошибаться.

Менять Европу.

У Луи Моро внезапно пересохло во рту.

Он вспомнил музей.

Пьера.

Мадам Лефевр.

Гастона.

Свежий хлеб.

Кофе.

Осенний Блуа.

И понял, что, возможно, никогда больше ничего этого не увидит.

Но горевать сейчас было некогда.

Через сорок минут у короля совет.

Луи медленно расправил плечи.

Молодое тело сделало это легко.

В памяти всплыло движение.

Поворот головы.

Выражение лица.

Тот самый взгляд, который Людовик XIV умел использовать так, что люди переставали задавать лишние вопросы.

Луи попробовал.

Бонтан мгновенно выпрямился.

«Ого».

Это могло пригодиться.

Он сделал шаг к двери.

Каблук стукнул по полу.

Луи посмотрел вниз.

Красный.

Высокий.

Ещё один шаг.

Он тяжело вздохнул.

— Если я переживу государственный совет, — пробормотал он, — то обязательно займусь мужской обувью.

Бонтан услышал.

— Сир?

Луи посмотрел на него.

— Ничего.

Двери распахнулись.

За ними начиналась Франция XVII века.

Луи Моро сделал первый шаг навстречу своей второй жизни.

И пока ещё совершенно не знал, что самой трудной частью королевской власти окажутся вовсе не министры.

Не войны.

Не деньги.

Не двор.

И даже не женщины.

Самой трудной частью будет однажды понять, чего он хочет сам.