Посмотрела на Жюльена.

На мать.

На Луи.

— Что произошло?

Жюльен попытался улыбнуться.

— Ничего страшного, Элоди.

Элоди.

Луи медленно перевёл взгляд на Мадлен.

Она уже смотрела на него.

И всё поняла.

Поняла, что он считает.

Возраст.

Лица.

Годы.

Молчание стало тяжёлым.

Женевьева де Варенн спустилась с крыльца.

Остановилась перед королём.

Сделала безупречный реверанс.

Настолько безупречный, что Луи сразу почувствовал угрозу.

— Ваше величество.

— Мадам.

Она поднялась.

Посмотрела ему прямо в глаза.

— Какая неожиданность.

Луи почти услышал продолжение:

«На семнадцать лет позже».

Он посмотрел на Жюльена.

На Элоди.

На Мадлен.

Потом снова на Женевьеву.

И впервые за много лет совершенно не знал, что сказать.

Женевьева чуть подняла бровь.

— Что же вы стоите, сир?

Она отступила от двери.

— Раз уж судьба наконец сумела доставить вас в Ле-Орм, входите.

Луи медленно выдохнул.

Бонтан посмотрел на него.

Один короткий взгляд.

Понял достаточно.

Луи шагнул к дому.

Мимо цветущих яблонь.

Мимо девушки с его лицом.

Мимо юноши, который назвал его сборщиком налогов.

Мимо женщины, чьи губы он помнил из сна.

И вслед за будущей тёщей, которая уже одним реверансом сумела объяснить королю Франции, что абсолютная власть заканчивается ровно у её входной двери.

Луи вошёл в Ле-Орм.

И ещё не знал, что все дороги, которые он пятнадцать лет прокладывал по Франции, были значительно проще той, на которую он только что ступил.

Глава 8. Семнадцать лет опоздания

Первое, что увидел Луи, войдя в Ле-Орм, — собаку.

Большую.

Лохматую.

Серо-белую.

Она лежала посреди прихожей, положив морду на лапы, и совершенно не собиралась вставать ради короля Франции.

Луи остановился.

Собака подняла глаза.

Луи посмотрел на неё.

Она посмотрела на Луи.

— Наконец-то, — тихо сказал он.

Женевьева де Варенн, шедшая впереди, обернулась.

— Что именно, сир?

— Разумное отношение к моему титулу.

Собака зевнула.

Женевьева перевела взгляд на неё.

— Это Мажор.

— Очень приятно.

— Не уверена, что взаимно.

Луи посмотрел на будущую тёщу.

Хотя нет.

Он немедленно запретил себе эту мысль.

Слишком рано.

Катастрофически рано.

Он только что обнаружил женщину из чужой памяти, двоих семнадцатилетних детей, подозрительно похожих на него, и их бабушку, которая одним взглядом обещала компенсировать все семнадцать лет его отсутствия.

Не хватало ещё мысленно жениться.

— Он кусается? — спросил Луи.

— Только если считает нужным.

— Прекрасный принцип.

Мажор снова закрыл глаза.

Дом пах яблоками.

Это было первое, что мешало Луи нормально думать.

Яблоками, тёплым хлебом, старым деревом, дымом из камина и чем-то травяным.

Не дворец.

Никакого воска, духов, десятков тел, свечей, тяжёлых тканей, постоянного шороха шагов.

Здесь были широкие каменные плиты пола, потёртые временем. Светлые стены. Тёмные деревянные балки. Несколько старых портретов. Медная лампа. Небольшой столик, на котором лежали перчатки, ленты, письма и почему-то яблоко.

Луи увидел яблоко.

Закрыл глаза.

Нет.

Только не сейчас.

— Сир?

Бонтан.

— Всё хорошо.

Женевьева остановилась.

— Вы часто это говорите, когда всё плохо?

Луи открыл глаза.

— Мы знакомы три минуты, мадам.

— Я наблюдательна.

— Уже заметил.

— А я заметила, что вы изменились.

Тишина.

Луи посмотрел на неё.

Женевьева была старше той женщины, которую помнило тело.

Тогда — тёмные волосы, строгая красота, холодный взгляд матери, прекрасно понимающей, что молодой король рядом с её дочерью не обещает ничего хорошего.

Сейчас волосы почти наполовину серебряные.

Лицо тоньше.

Возле губ появились линии.

Но осанка та же.

И глаза.

Тёмные.

Внимательные.

Слишком умные.

Луи почувствовал опасность.

Настоящую.

Не политическую.

Хуже.

Личную.

— Люди меняются, — сказал он.

— Иногда.

— Вы сомневаетесь?

— Я предпочитаю доказательства.

Жюльен, которого двое слуг осторожно поддерживали под руки, простонал:

— Бабушка.

— Что?

— Можно вы будете уничтожать короля после того, как мне снимут сапог?

Женевьева повернулась.

— Я никого не уничтожаю.

Жюльен посмотрел на Луи.

— Она всегда так говорит.

— Предатель.

— У меня болит нога.

— Это не оправдание.

Луи неожиданно рассмеялся.

Элоди, стоявшая возле двери, посмотрела на него.

Очень внимательно.

Вот от этого взгляда стало неуютно.

Она была красивая.

Не придворной отполированной красотой.

Живая.

Светлая кожа.

Каштановые волосы собраны просто, несколько прядей выбились у висков.

Серо-зелёные глаза матери.

Но брови…

Луи знал эти брови.

Свои.

Точнее — Людовика.

И выражение, с которым девушка сейчас его изучала, тоже было до неприятного знакомым.

Так он сам смотрел на министров, когда подозревал, что ему собираются красиво соврать.

— Что? — спросил Луи.

Элоди не отвела глаз.

— Ничего, ваше величество.

— Это было очень выразительное ничего.

— Простите.

Не простила.

Совершенно очевидно.

— Элоди, — тихо сказала Мадлен.

Девушка посмотрела на мать.

И Луи снова увидел это.

Маленькое движение подбородка.

Господи.

Если это совпадение, то природа обладает отвратительным чувством юмора.

— Сначала Жюльен, — сказала Мадлен.

Голос.

Снова голос.

У Луи по спине прошла дрожь.

Он ненавидел собственную память.

Пятнадцать лет она прятала эту женщину.

Теперь решила вернуть всё сразу.

Не просто лицо.

Движения.

Как Мадлен закусывала нижнюю губу, когда волновалась.

Вот.

Сейчас.

Как заправляла выбившуюся прядь за ухо.

Сейчас.

Как чуть хмурилась между бровями.

Сейчас.

И тело помнило, как разглаживало эту складку поцелуем.

Луи резко отвёл взгляд.

Не время.

Совершенно.

Абсолютно.

Не время.

— Где можно осмотреть ногу? — спросил он.

Мадлен ответила:

— В малой гостиной.

— Позовите врача.

Женевьева посмотрела.

— У нас есть местный лекарь.

— Позовите.

— Сир, вы не обязаны…

— Знаю.

— Тогда почему…

— Потому что мальчик упал с лошади, пока я охотился неподалёку.

Жюльен возмутился:

— Я упал сам.

Луи повернулся.

— Спасибо.

— За что?

— Наконец-то свидетель в мою пользу.

Женевьева сухо сказала:

— Не спешите радоваться. Я ещё не предъявила обвинения.

Бонтан опустил голову.

Луи посмотрел на него.

Плечо дрогнуло.

— Александр.

— Сир?

— Вам очень весело?

— Я беспокоюсь о господине де Варенне.

— Лжец.

Женевьева чуть приподняла бровь.

Она заметила.

Конечно.

Заметила необычную близость короля с камердинером.

Записала куда-то в своей страшной голове.

Луи уже начинал понимать, откуда у Элоди этот взгляд.

---

Сапог снимали долго.

Жюльен ругался.

Очень воспитанно.

Это впечатляло.

— Можете громче, — разрешил Луи.

Юноша, сидевший на диване, побледневший от боли, посмотрел на него.

— Что?

— Ругаться.

— Сир!

Мадлен повернулась.

— Не учите моего сына.

Луи замер.

Моего сына.