Луи улыбнулся.

— Здравствуйте.

Мадлен смотрела.

— Это вы?

— Надеюсь.

Она подошла ближе.

Коснулась щеки.

Линии волос.

Брови.

Усов.

— Странно.

— Элоди сказала то же.

— Ужасные волосы.

— И это.

Мадлен улыбнулась.

Потом глаза наполнились слезами.

Луи перестал шутить.

— Мадлен.

Она положила ладони ему на лицо.

— Вы действительно здесь.

— Да.

— И не уедете завтра утром?

— Нет.

— На совет?

— Нет.

— На приём?

— Нет.

— На охоту с послами?

— Нет.

Она рассмеялась сквозь слёзы.

— Не знаю, что с вами делать.

— Я тоже.

— Хорошо.

Он обнял её.

Мадлен прижалась.

Крепко.

Тихо.

Без слов.

Луи чувствовал запах ветра в её волосах.

Тепло тела.

Дыхание.

Дом вокруг.

И впервые не считал часы.

Не думал, когда нужно выехать обратно.

Не вспоминал расписание.

Не ждал гонца.

Потому что гонца не будет.

Он целовал Мадлен медленно.

Без спешки.

Она отвечала так же.

Потом отстранилась.

— Я скучала.

— Восемь дней.

— Долго.

— Все сговорились.

— Да.

— Хорошо.

Она улыбнулась.

— Вы стали послушнее.

— Нет.

— Посмотрим.

— Где моя комната?

Мадлен подняла бровь.

— Ваша?

Луи замер.

— Наша?

— Уже лучше.

Он рассмеялся.

Она взяла за руку.

Повела наверх.

На лестнице дверь кухни приоткрылась.

Женевьева выглянула.

— Тише!

Мадлен покраснела.

Луи остановился.

— Мы ещё ничего!

— На будущее.

— Вы невозможны.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Луи посмотрел на Мадлен.

— Я хочу обратно в Версаль.

— Лжец.

— Ужасно.

— Идём.

---

В комнате было тепло.

Окно приоткрыто.

На столе — свеча.

Белые простыни.

Никаких королевских знаков.

Луи снял камзол.

Обычный.

Простой.

Мадлен смотрела.

— Что?

— Ничего.

— Опять.

Она подошла.

Расстегнула пуговицу.

Потом другую.

— Я привыкла к кружеву.

Луи уставился.

— Что?

— Шучу.

— Мадлен.

Она рассмеялась.

— Лицо.

— Какое?

— Оскорблённое.

— Я двадцать три года страдал.

— Значит, страдали красиво.

Он поймал её.

Притянул.

— Очень смешно.

— Да.

Поцелуй получился совсем не смешным.

Мадлен обняла за шею.

Луи прижал её к стене.

Осторожно.

Без спешки.

Но через секунду вся осторожность стала другой.

Не исчезла.

Превратилась в знание.

В доверие.

В годы.

Мадлен провела пальцами по коротким волосам.

— Не привыкла.

— Я тоже.

— Мне нравится.

— Элоди сказала ужасно.

— Элоди не целует вас.

— Слава богу.

Мадлен засмеялась ему в губы.

— Идиот.

— Теперь официально частное лицо.

— Поздравляю.

Он провёл ладонью по её талии.

— Можно?

Мадлен посмотрела.

Столько лет.

И всё равно спрашивает.

Она улыбнулась.

— Теперь можно всё.

Луи замер.

Она сразу поняла.

— Нет.

— Что?

— Не в смысле всё.

— Я ничего.

— У вас лицо.

Он начал смеяться.

Мадлен ударила его ладонью по плечу.

— Невыносимый.

— Зато ваш.

Она стала серьёзной.

— Да.

Просто.

Без титула.

Без церемонии.

Без свидетелей.

Да.

Луи поцеловал её.

И ночь стала длинной.

Тёплой.

Живой.

Мадлен смеялась.

Шептала.

Злилась на его холодные руки.

Потом перестала.

За окном шелестели деревья.

Где-то внизу скрипнула дверь.

Фигаро один раз гавкнул.

Дом дышал.

И никакой Франции между ними не было.

---

Утром Луи проснулся первым.

Это было непривычно.

Не потому что раньше не просыпался.

Потому что никто не вошёл.

Никто.

Ни Бонтан.

Ни слуга.

Ни человек с водой.

Ни человек с одеждой.

Ни человек с расписанием.

Тишина.

Мадлен спала рядом.

Луи лежал.

Смотрел в потолок.

Пять минут.

Десять.

Потом стало скучно.

Он тихо встал.

Нашёл штаны.

Рубашку.

Оделся.

Спустился.

На кухне Женевьева уже была.

Конечно.

Она сидела с чашкой.

— Рано.

— Привычка.

— Пройдёт.

— Надеюсь.

Луи сел.

— Кофе?

— Нет.

Он посмотрел.

— Почему?

— Закончился.

Луи замер.

— Как?

— Обычно.

— И?

— Купим.

— Когда?

— На следующей неделе.

Луи смотрел.

Женевьева невозмутимо пила травяной настой.

— Это месть.

— За что?

— Не знаю.

— Тогда нет.

— Я не могу неделю без кофе.

— Можете.

— Я управлял Францией.

— Уже нет.

— Женевьева.

— Чай.

— Ненавижу вас.

— Доброе утро.

Луи взял чашку.

Попробовал.

Скривился.

— Ужас.

— Привыкайте.

В кухню вошла Элоди.

— Папа!

— Что?

— Вы здесь.

Луи посмотрел.

— Да.

Она улыбнулась.

— Просто проверила.

Села.

Жюльен вошёл через минуту.

Потом Мадлен.

Фигаро.

Дом наполнился.

Шум.

Хлеб.

Сыр.

Спор из-за масла.

Жюльен рассказывал о жеребце.

Элоди — о Париже.

Женевьева критиковала поставщика.

Мадлен положила ладонь Луи на плечо.

Обычное утро.

Самое драгоценное из всех.

---

Письмо пришло после завтрака.

Без герба.

Через доверенного человека.

От Бонтана.

Луи взял.

Сердце сразу изменило ритм.

Развернул.

Три строки.

«Всё спокойно.

Его величество провёл совет.

Кольбер недоволен. Значит, всё в порядке».

Луи рассмеялся.

Женевьева посмотрела.

— Что?

— Ничего.

— Врёте.

— Бонтан.

Мадлен подошла.

— Всё хорошо?

— Да.

Луи перечитал.

Потом подошёл к камину.

Бросил письмо.

Элоди удивилась.

— Зачем?

— Не нужно хранить.

Бумага загорелась.

Свернулась.

Почернела.

Луи смотрел.

Ни приказа.

Ни ответа.

Ни совета.

Просто огонь.

Женевьева сказала:

— Правильно.

Он посмотрел.

— Что?

— Ничего.

Луи улыбнулся.

— Это заразно.

— Что?

— «Ничего».

— Живите.

— Уже.

---

В Версале в этот момент новый Людовик XIV стоял перед окном.

Кольбер ждал решения.

Матье держал бумагу.

Читал.

Потом сказал:

— Нет.

Кольбер поднял голову.

— Сир?

— Увеличивать расходы не будем.

— Но флот…

— Пусть адмиралтейство сначала объяснит, почему три верфи работают хуже двух прошлогодних.

— Это сложный вопрос.

— Поэтому я и задаю.

Кольбер молчал.

Матье положил бумагу.

— Через неделю.

— Да, сир.

Министр поклонился.

Вышел.

Бонтан стоял рядом.

— Что?

— Ничего.

— Вы сделали лицо.

— Какое?

— Его.

Матье посмотрел.

Бонтан покачал головой.

— Нет.

— Что нет?

— Уже ваше.

Матье медленно улыбнулся.

За окнами Версаль сиял под осенним солнцем.

Франция не знала, что её король сменился.

И, возможно, именно поэтому всё получилось.

Глава 16. Человек, который больше не король

Через три месяца после исчезновения Людовика XIV Матье Делорм обнаружил, что свобода требует дров.

Открытие произошло в половине седьмого утра, когда за окном лежал первый настоящий иней, сад побелел, а вода в кувшине возле умывальника приобрела температуру, пригодную исключительно для пыток.