Вторая: Франция находится в таком состоянии, что одного человека здесь мало.

Очень мало.

Когда заговорили о расходах, Луи попросил повторить цифру.

Ему повторили.

Он решил, что не понял.

Попросил ещё раз.

Цифра не изменилась.

— На что?

Министр объяснил.

Луи медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Ясно.

Не ясно было ничего.

Точнее, было ясно, что королевская казна обладала удивительной способностью превращать деньги в золочёные поверхности.

Он посмотрел на потолок.

Потом на стены.

Потом на одежду присутствующих.

«Кажется, я вижу проблему».

Но вслух не сказал.

Пока.

Он слишком мало знал.

Вот это Луи понимал очень хорошо.

Современный человек, попавший в прошлое, не становился автоматически самым умным человеком эпохи.

Он просто знал, чем всё закончится.

Иногда.

До тех пор, пока не начнёт менять события.

А Луи уже подозревал, что рано или поздно начнёт.

Хотя бы потому, что цифра расходов только что оскорбила его лично.

Совет закончился почти через два часа.

Луи поднялся.

Мужчины тоже.

Он вышел.

Бонтан ждал за дверью.

Луи прошёл мимо.

Через несколько шагов тихо сказал:

— Я жив.

— Сир?

— Это радует.

Бонтан посмотрел на него.

— Совет прошёл хорошо.

— Вы подслушивали?

— Нет, сир.

— Тогда откуда знаете?

— Никто не выбежал.

Луи остановился.

Посмотрел на него.

Бонтан сохранял абсолютно серьёзное лицо.

Секунда.

Другая.

Луи прищурился.

— Это была шутка?

— Я бы не осмелился, сир.

— Конечно.

Они пошли дальше.

Уголок рта Луи дёрнулся.

Вот так.

Значит, господин Бонтан не совсем мебель.

Полезное открытие.

---

Обед оказался испытанием другого рода.

Луи ожидал еды.

Получил церемонию.

Люди.

Посуда.

Слуги.

Порядок действий.

Взгляды.

Он смотрел на красиво приготовленное мясо и думал, что просто хочет есть.

Пахло великолепно.

Жареная птица с травами.

Соус с вином.

Свежий хлеб.

Масло.

Сыр.

Фрукты.

Груши.

Виноград.

Луи отломил кусочек хлеба.

Корочка хрустнула.

Мякиш оказался плотнее привычного багета, с лёгкой кислинкой.

Он попробовал мясо.

Сочное.

С перцем, розмарином и чем-то ещё.

На языке растаял жир.

Желудок наконец вспомнил, что сегодня пережил переселение души и совет министров практически натощак.

Луи начал есть с настоящим удовольствием.

Потом заметил, что на него смотрят.

Опять.

Он положил нож.

— Что?

Стоящий рядом слуга побледнел.

— Ничего, сир.

— Тогда не смотрите так, будто я ем государственного посла.

Бонтан резко опустил голову.

Луи увидел.

— Вы опять.

— Сир?

— Ничего.

Он взял ещё хлеба.

Вино оказалось хорошим.

Слишком хорошим.

Луи сделал один глоток и отставил бокал.

Голова должна оставаться ясной.

Хотя часть памяти сообщала, что прежний хозяин тела спокойно пил.

— Воды.

Наступила едва заметная пауза.

Луи поднял глаза.

— Я попросил что-то запрещённое?

— Нет, сир.

Воду принесли.

Он посмотрел на неё.

И тут вспомнил всё, что знал о воде XVII века.

Стакан остался на столе.

— Лучше ещё вина.

Бонтан кашлянул.

Луи посмотрел.

— Ни слова.

— Разумеется, сир.

После еды принесли сыр.

Вот здесь Луи оживился.

Мягкий.

Пахучий.

С белой коркой.

Он отрезал кусочек.

Попробовал.

Закрыл глаза.

Вкус был сливочным, глубоким, чуть грибным.

— Наконец-то.

— Сир?

— Сегодня произошло первое событие, к которому у меня нет претензий.

Бонтан посмотрел на сыр.

— Я передам повару.

— Не надо. Возгордится.

---

К вечеру Луи устал так, будто разгружал мебель.

Хотя почти весь день сидел, ходил, ел и позволял другим людям его одевать.

Оказалось, быть объектом непрерывного внимания физически тяжело.

Он мечтал о тишине.

О джинсах.

О кроссовках.

О собственном диване.

О Гастоне.

Последняя мысль снова ударила.

Луи остановился у окна.

За стеклом вечер медленно опускался на сад.

Небо стало бледно-сиреневым.

Мокрые дорожки отражали свет.

Слуги зажигали свечи.

Вдали двигались лошади.

Он приложил ладонь к холодному стеклу.

Гастон сейчас, возможно, ждёт его.

Если Луи умер…

Он не знал.

И никогда не узнает.

В горле стало тесно.

— Чёрт.

Он тихо выдохнул.

В памяти всплыло, как Гастон утром положил голову ему на колено.

Как лизнул в подбородок.

Как ушёл с мадам Ришар.

Луи закрыл глаза.

— Надеюсь, она тебя заберёт, старина.

Тишина.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Не король.

Не прошлое.

Не совет.

Не одежда.

А невозможность вернуться.

Луи вдруг понял, что весь день подсознательно относился к происходящему как к чрезвычайно убедительному временному безумию.

Сейчас оно перестало быть временным.

Он стоял в 1662 году.

В теле двадцатитрёхлетнего Людовика XIV.

Его собственная жизнь закончилась.

Возможно.

Скорее всего.

Он умер.

Луи открыл глаза.

В стекле отражался молодой король.

— Вот же дерьмо.

— Сир?

Луи вздрогнул.

Бонтан стоял у двери.

— Вы умеете появляться бесшумно?

— Это часть моих обязанностей.

— Ужасная привычка.

— Простите, сир.

Луи посмотрел на него.

Потом снова на окно.

— Бонтан.

— Сир.

— Вы когда-нибудь хотели прожить чужую жизнь?

Камердинер молчал долго.

Слишком долго для слуги, которому положено отвечать немедленно.

— Нет, сир.

— Почему?

— Мне кажется, своя достаточно сложна.

Луи медленно повернулся.

Посмотрел на него.

А потом рассмеялся.

Не громко.

Но впервые за весь день искренне.

— Вот здесь мы с вами полностью согласны.

Бонтан чуть улыбнулся.

Совсем немного.

Луи заметил.

И запомнил.

---

Ночь принесла новую проблему.

Королевская спальня оказалась огромной.

Кровать — ещё больше.

Слуги снова пришли раздевать его.

Луи терпел первые несколько минут.

Потом один мужчина потянулся к его чулкам.

— Нет.

Все замерли.

— Сир?

— Я сам.

Тишина стала почти торжественной.

— Ваше величество желает…

— Снять чулки.

Самостоятельно.

Ещё одна пауза.

Луи посмотрел на лица.

— Господа, я понимаю, что это революционная мысль, но уверен: корона переживёт.

Бонтан опустил глаза.

Луи ткнул в него пальцем.

— Я вижу.

— Что, сир?

— Ничего.

Он сел.

Снял один чулок.

Потом второй.

Ощутил почти неприличное облегчение.

— Прекрасно.

Слуги стояли.

— Всё.

Никто не ушёл.

— Я сказал — всё.

Бонтан сделал едва заметный знак.

Люди начали выходить.

— Вы тоже.

Бонтан остановился.

— Сир?

— Я хочу спать.

— Разумеется.

— Один.

Взгляд Бонтана стал внимательным.

Луи вдруг вспомнил, что королевская жизнь вообще плохо сочеталась со словом «один».

— Я позову, если понадобится.

— Как прикажете.

Бонтан поклонился.

У двери Луи окликнул:

— Александр.

Камердинер замер.

Луи тоже.

Имя вырвалось естественно.

Слишком естественно.

Бонтан медленно повернулся.

Луи посмотрел на него.

— Спасибо.

Несколько секунд мужчина просто стоял.

Потом склонил голову.

— Для меня честь служить вашему величеству.

Дверь закрылась.