Поцелуй стал глубже.
Горячее.
Его ладонь прошла по её спине.
Она прижалась.
Дыхание сбилось.
У Луи тоже.
Он хотел её.
Настолько резко, телесно, бесстыдно, что на мгновение перестал понимать, где память Людовика, а где он сам.
Женщина тихо засмеялась прямо у его губ.
— Что?
— Ничего.
— Ты смеёшься.
Она коснулась носом его щеки.
— Вы опять ревнуете к груше.
— К какой груше?
— К той, которую я похвалила больше, чем вас.
Луи услышал собственный смех.
Потом она снова поцеловала.
Его рука легла на её бедро.
Поднялась.
Ткань скользнула под пальцами.
Женщина вдохнула.
Губы коснулись его шеи.
И вдруг сказала:
— Луи…
Он проснулся.
---
Темнота.
Луи лежал неподвижно.
Сердце колотилось.
Тело…
Тело было двадцатилетним только в воспоминаниях.
Но и в тридцать восемь прекрасно понимало содержание сна.
— Чёрт.
Он закрыл лицо ладонями.
Дыхание постепенно успокаивалось.
За окном была ночь.
Не лето.
Март.
Дождь.
Холод.
Никаких яблок.
Никакой женщины.
Луи сел.
Простыня скользнула вниз.
— Кто ты?
Тишина.
Он закрыл глаза.
Попытался вернуть.
Подоконник.
Босая нога.
Каштановые волосы.
Серо-зелёные глаза.
Веснушки.
Запах.
Голос.
Имя.
Имя!
Память не дала.
Луи сосредоточился.
Интегрированные воспоминания давно стали привычными.
Он мог вспомнить танец, которому учился в детстве.
Имя человека, стоявшего справа на церемонии двадцать лет назад.
Как держать шпагу.
Какой герцог ненавидит какого маркиза из-за земли, которую их деды не поделили.
Как сидела на лошади женщина, с которой прежний Людовик флиртовал один вечер.
И сейчас…
Ничего.
— Издеваетесь?
Он обращался к собственной голове.
— Я могу вспомнить, у кого в тысяча шестьсот шестьдесят первом болела подагра, но женщину, которую только что почти раздел в собственном сне, — нет?
Память молчала.
— Прекрасно.
Луи встал.
Подошёл к окну.
Дождь тихо стучал по стеклу.
В отражении он увидел себя.
Мужчина почти сорока лет.
Уже не тот ослепительно молодой Людовик, которого увидел в зеркале после электрического удара.
Лицо стало взрослее.
Жёстче.
Красивое.
Уверенное.
Знакомое всему миру.
Но внутри по-прежнему Луи Моро.
Сейчас очень раздражённый Луи Моро.
— Кто ты?
Он снова попытался.
Женщины.
Луиза?
Нет.
Атенаис?
Тем более нет.
Другие?
Память перебирала лица.
Красивые.
Очень красивые.
Светлые.
Тёмные.
Смеющиеся.
Кокетливые.
Ни одна.
И вдруг…
М.
Что-то.
Звук.
Мягкий.
Ма…
Луи застыл.
— Ма…
Исчезло.
— Нет!
Он почти возмутился вслух.
— Вернись!
Ничего.
Луи упёрся ладонями в подоконник.
— Замечательно. Просто замечательно.
За дверью послышалось движение.
Он замер.
Через несколько секунд тихий голос Бонтана:
— Сир?
Луи закрыл глаза.
Конечно.
— Всё хорошо.
Пауза.
— Вы кричали «вернись».
Луи посмотрел на дверь.
— Мне приснилось.
— Понятно.
Слишком спокойный голос.
Луи сразу заподозрил неладное.
— Александр.
— Сир?
— Не смейте.
— Что именно?
— Делать выводы.
Тишина.
— Уже поздно?
— Я ничего не сказал.
— Именно поэтому поздно.
За дверью, кажется, улыбнулись.
Луи лёг обратно.
Натянул одеяло.
Закрыл глаза.
Женщина не возвращалась.
Зато ощущение её губ осталось.
И это было совершенно нечестно.
---
Утром Бонтан оказался невыносим.
Особенно потому, что ничего не спрашивал.
Луи сидел за завтраком.
Кофе.
Тёплый хлеб.
Масло.
Яйца.
Сыр.
Фрукты.
Он смотрел на грушу.
Груша смотрела на него.
Луи отодвинул тарелку.
Бонтан заметил.
Конечно.
— Не хотите?
— Нет.
— Вы любите груши.
Луи медленно поднял глаза.
— Сегодня нет.
— Понятно.
— Вам ничего не понятно.
— Разумеется.
Луи взял хлеб.
Бонтан налил кофе.
— Сир.
— Что?
— Сегодня после совета у вас встреча с господином Ленотром.
— Хорошо.
— Затем доклад о поставках.
— Хорошо.
— Потом конюшни.
— Прекрасно.
— И вечером приём.
— Переживу.
Бонтан помолчал.
— Груш не будет.
Луи подавился кофе.
— Александр!
Бонтан отступил.
— Сир?
— Вон.
— Но…
— Вон.
— Я должен…
— Выйдите на минуту и вернитесь.
Бонтан поклонился.
— Да, сир.
Пошёл к двери.
— И не смейтесь!
— Никогда.
Дверь закрылась.
Луи услышал приглушённый кашель.
— Я вас слышу!
Кашель прекратился.
Луи посмотрел на грушу.
— Всё из-за тебя.
---
Прошло ещё два года.
Женщина больше не снилась.
Но иногда всплывала.
Не лицо.
Мелочи.
Запах яблок.
Чья-то ладонь в его руке.
Смех.
Серо-зелёные глаза.
Каштановые волосы на белой подушке.
Однажды — совершенно неожиданно — тонкая женская спина в полосе утреннего света и его ладонь на её талии.
Луи в этот момент слушал доклад посла.
Замолчал посреди фразы.
Посол тоже.
— Сир?
Луи моргнул.
— Продолжайте.
Посол продолжил.
Бонтан, стоявший у стены, посмотрел слишком внимательно.
После встречи сказал:
— Груша?
Луи остановился.
— Я однажды вас убью.
— Я буду осторожен.
— Это не поможет.
Бонтан улыбнулся.
Но Луи уже не смеялся.
Потому что всё чаще задавался вопросом:
почему именно она?
Память прежнего Людовика содержала куда более яркие любовные эпизоды.
Более красивые женщины.
Более страстные ночи.
Иногда подробности, которые Луи предпочёл бы вообще не получать в наследство.
Но эта женщина возвращалась иначе.
Не телом.
Теплом.
Воспоминание о ней не пахло духами и спальней.
Оно пахло летом.
Фруктами.
Домом.
Это слово Луи не нравилось.
Слишком многое задевало.
Поэтому он старательно о ней не думал.
Получалось плохо.
---
К сорока годам Луи окончательно перестал быть попаданцем, который играет Людовика XIV.
Он стал королём.
Это случилось без объявления.
Без церемонии.
Просто однажды утром он вошёл на совет, сел и понял, что больше не вспоминает, как на его месте повёл бы себя исторический Людовик.
Не нужно.
Он знал, как поступит сам.
Франция тоже изменилась.
Не превратилась в XXI век.
И слава Богу.
Дороги всё ещё превращались в грязь после сильных дождей.
Люди всё ещё болели.
Дети всё ещё умирали слишком часто.
Чиновники всё ещё воровали.
Нобили всё ещё считали происхождение разновидностью личного достижения.
Священники спорили.
Парламенты сопротивлялись.
Казна страдала.
Армия хотела денег.
Двор хотел ещё больше.
Но кое-что стало другим.
Лучше учитывали доходы.
Появилось больше опытных участков дорог.
В нескольких провинциях начали собирать более точные сведения.
Школ стало немного больше.
В отдельных городах врачи наконец согласились находиться в одной комнате с опытными повитухами и не умерли от унижения.
Некоторые госпитали стали чище.
Не стерильными.
Луи не был волшебником.
Просто чище.
Почта на нескольких направлениях работала быстрее.
Инженеров искали не только среди людей с хорошими фамилиями.
