– Елизавета Андреевна! – он попытался изобразить радушие, но вышло скорее испуганно. – Какими судьбами? Присаживайтесь. Чаю?

– Благодарю, не стоит, – опустилась на жёсткий стул напротив него. Спина прямая, подбородок вздёрнут. – Анатолий Сергеевич, я по поводу сегодняшнего... визита.

Мужчина заметно напрягся, пальцы затеребили край промокашки на столе.

– Ах, это... Да, мне доложили. Виктор Евгеньевич заходил, проявил интерес к нашему местечку. Весьма лестно, не находите? Сам Хвойный!

– Лестно? – я прищурилась. – Он проник в мой кабинет в моё отсутствие, ссылаясь на ваше разрешение. Рылся в моих личных записях. Вы давали ему допуск в частное бюро?

Прокурор закашлялся, покраснел и принялся сосредоточенно перекладывать бумаги с одного края стола на другой.

– Лиза, ну вы же понимаете... – залебезил он, избегая прямого взгляда. – Это человек такого уровня, что ему сложно отказать. Он лишь сказал, что хочет дождаться вас в комфортных условиях, а не в коридоре. Ничего криминального.

– Кроме самого факта незаконного проникновения, – отчеканила я. – Хвалёная фирма «Хвойный и партнёры», лучшие юристы страны, а опускаются до дешёвых уловок, запугивания и подкупа. Я требую...

– Лиза! – прокурор вскинул руку, останавливая мой поток. Он тяжело вздохнул, потёр переносицу и вдруг посмотрел на меня почти с отеческой жалостью. – Лиза, при всём уважении к твоему рвению... я знаю тебя ещё с тех пор, как ты стажёром бегала по коридорам. Но это дело... как бы сказать... оно уже высосало столько наших денег, времени, нервов, что легче было бы согласиться.

Я замерла. В ушах зашумело, будто резко нырнула под воду.

– Что вы сказали? – переспросила, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

Анатолий Сергеевич развёл руками, явно чувствуя себя неловко:

– Пойми правильно. Бюджет не резиновый. Это дело о коте, Лиза. О коте! Оно тянется уже которую неделю, привлекло внимание прессы, людей, которым... э-э-э... не стоит переходить дорогу. Хвойный – это не просто адвокат. За ним стоят такие ресурсы, что нашей прокуратуре и не снились. Он раздавит нас, если захочет. Раздавит тебя, твоего садовника, да и меня заодно. А что в итоге? Год условно для Григория Алексеевича против трёх лет для садовника? Парень выйдет через полтора, а ты сохранишь лицо и бизнес.

Я поднялась со стула. Смотрела на прокурора сверху вниз, он вдруг показался мне маленьким, сжавшимся в своём огромном кресле.

– Вы предлагаете мне сдать невиновного человека, потому что так дешевле? – слова падали, как гильотина. – Потому что Хвойный пообещал не портить вам репутацию?

– Лиза, ну зачем же так грубо...

– Это правда, – перебила я. – Если вы боитесь этого блондинистого медведя – ваше право. Но я от своего клиента не откажусь. Никита не виновен. И я докажу это – с вами или без вас.

Прокурор открыл рот, потом закрыл, напоминая выброшенную на берег рыбу.

– Ты сама себе приговор подписываешь, – тихо произнёс мужчина, качая головой. – Хвойный – не тот противник, с которым можно тягаться в одиночку, девочка.

Я горько усмехнулась:

– Знаете, Анатолий Сергеевич, когда мне было десять лет, мальчишки во дворе отобрали у меня котёнка и заперли в подвале. Они смеялись и говорили: «Отдадим, если заплатишь». Знаете, что я сделала? Разбила окно в подвал и полезла сама. Тогда я поняла, что если перед тобой кто-то большой и сильный, а ты маленькая и безоружная – это не значит, что ты должна платить. Это значит, что ты должна быть хитрее.

Направилась к двери, цокая каблуками по паркету. Уже взявшись за ручку, услышала почти умоляющий голос главного прокурора:

– Лиза! Он же тебя сожрёт!

– Посмотрим, – бросила через плечо. – Может, подавится.

Дверь захлопнулась, отрезая меня от прокурора и его страхов.

Глава 3

Глава 3

Лиза.

Разговор с прокурором оставил на душе мерзкий осадок. «Легче было бы согласиться». Надо же. И это говорит человек, который по долгу службы должен стоять на страже закона, а не подсчитывать бюджетные расходы на правосудие.

Впрочем, чего я ожидала? Что главный прокурор хлопнет меня по плечу и скажет: «Молодец, Лиза, задай этому напыщенному Хвойному жару»? Смешно.

Достала из сумки ключи от машины. Та притулилась у тротуара через дорогу от прокуратуры, поблёскивая мокрым капотом. Увидела её и внутри что-то привычно сжалось. Это было чувство надвигающейся беды, и оно имело имя.

Артём. Мой бывший.

Парень стоял, облокотившись на водительскую дверь моей машины, наглая улыбочка цвела на его лице, будто он имел на это полное право. Русые волосы встрепаны ветром, кожаная куртка нараспашку, несмотря на прохладу. Когда-то эта небрежность казалась мне привлекательной, почти бунтарской. Сейчас же видела только неухоженность, граничащую с отчаянием.

– Лизка! – он расплылся в улыбке, разводя руками, будто собирался заключить меня в объятия. – А я уж думал, не дождусь! Ты, как всегда, пропадаешь на работе. Пчёлка моя.

Я остановилась в паре шагов от него, держа дистанцию. Когда-то Артём и правда мне нравился. Его дерзость казалась крутой, а бесшабашность – проявлением свободы. Вместе мы носились по ночному городу, целовались на крышах и строили грандиозные планы. Но потом он потерял работу. Связался с какой-то сомнительной компанией. Начал пропадать по вечерам, а возвращался то с мятыми купюрами, то с пустыми карманами. Я пыталась вытащить его, честно пыталась. Предлагала помощь, связи, вакансии. Но Артём лишь отмахивался и обвинял меня в том, что я «зануда, помешанная на карьере».

В конце концов я ушла. С головой нырнула в работу, только бы не думать о том, во что он превращается. Это было два года назад, но Артём, кажется, до сих пор не смирился и периодически всплывал в моей жизни, как…

Впрочем, сейчас не до этого.

– Что тебе нужно, Артём? – спросила сухо, не поддаваясь на его показное дружелюбие.

Он почесал затылок, картинно вздыхая.

– Знаешь, – протянул парень, наклоняя голову к плечу, – могла бы быть и помилее. Я тут стою битый час, жду тебя, а ты даже не улыбнёшься. Вот потому мы и не вместе, кстати.

– Артём, – стиснула зубы, чувствуя, как терпение трещит по швам, – говори уже, зачем пришёл.

Он перестал улыбаться. Неловко переступил с ноги на ногу, опустил взгляд, ковыряя носком кроссовка трещину в асфальте, и быстро выпалил:

– Ты не могла бы одолжить мне? Всего три тысячи. До следующей недели, честное слово.

Он стоял тут целый час, разыгрывал спектакль с улыбочками и объятиями, чтобы занять три тысячи? Я не знала, плакать мне или смеяться. Нос сам собой сморщился от неприязни.

Попыталась обойти его, дёрнув ручку машины, но Артём проворно шагнул в сторону, снова преграждая мне путь. Его рука легла на дверцу, блокируя доступ.

– Лиза, ну ты чего? – в его голосе появились плаксивые нотки. – Совсем очерствела в своей конторе?

Я вздохнула.

– Разве ты не нашёл работу? – спросила, глядя ему прямо в глаза.

Артём нервно рассмеялся.

– А-а, в забегаловке сейчас какая-то дичь, – он махнул рукой, изображая беспечность. – Всё зарплату задерживают, начальник сменился, бухгалтерия что-то мутит. Сама понимаешь, кризис, инфляция... Не могу же я питаться одной шаурмой постоянно. Лиза, ну будь человеком! Три тысячи – это же копейки! Для тебя – вообще тьфу.

Для меня. Тьфу. Я вспомнила стопку неоплаченных счетов, выглядывающих из органайзера. Вспомнила, как выбирала: купить новый картридж для принтера или оплатить кофе в офис. Три тысячи – это пачка бумаги и заправка для старого ксерокса, на котором Павел копировал документы. Три тысячи – это, в конце концов, булочки с корицей, которые позволяла себе раз в неделю как единственную роскошь.

А он стоял передо мной и говорил «будь человеком».

– Артём, – покачала головой, – я тебе не банкомат.

– Да ладно тебе! Я же верну!

– Ты говоришь это каждый раз. Полгода назад вообще просил на ремонт мотоцикла.