Полицейский тронул её за локоть, и она отвернулась, позволяя увести себя к машине.

А я стоял и смотрел.

«И не съест ли лев сам эту зебру?»

Эта мысль прозвучала внутри, как приговор. Я не мог отвести взгляд от её силуэта, исчезающего в недрах полицейского автомобиля. Она была моей зеброй. Моей добычей. Моей... кем-то большим?

Я сжал кулак. Ногти впились в ладонь. Боль отрезвляла, но не спасала от главного: я опоздал. И теперь она там, где я не могу её защитить. В системе, которую я сам же помогал выстраивать.

Дверца полицейской машины захлопнулась. Мигнули красно-синие огни. Автомобиль тронулся с места и уехал, увозя её в ночь.

Я остался у дороги, глядя на догорающий сарай. Внутри было пусто. И в этой пустоте, как эхо, звучал один-единственный вопрос: смогу ли я остаться львом, если моя зебра в беде?

И ответ, который я не хотел признавать, уже зрел в глубине.

Нет. Не смогу.

Глава 28

Глава 28

Виктор.

Только через два дня я смог пробиться к ней.

Эти двое суток превратились в вязкий, липкий кошмар, сотканный из звонков, встреч, угроз, связей и ожидания. Я задействовал всё, что имел: от следователя, которому когда-то помог замять одно неудобное дело, до депутата, мечтающего о моей поддержке на следующих выборах. Лиза не сидела в тюрьме – и на том спасибо. Судья, услышав показания, проявила несвойственную ей мягкость: домашний арест. Но не в её квартире, а в маленькой гостинице на окраине города, где имелся пункт охраны и специальное оборудование для подследственных. Ей надели браслет на ногу и позволили передвигаться только в пределах здания. Благо, здание было небольшим.

Я подъехал к гостинице, когда за окнами уже сгущались сумерки. У входа дежурил конвойный – молодой парень с постным лицом, который долго сверял мои документы, звонил начальству и только потом, нехотя, пропустил внутрь, буркнув, что «адвокату можно». Я не стал уточнять, что я не её адвокат. Пусть думает что хочет.

Лиза была внизу, в комнате отдыха, где стоял старый бильярдный стол.

Я замер в дверях, не торопясь обнаруживать себя. Она стояла спиной ко мне, одиноко катая шары по зелёному сукну. Кий в её руке двигался лениво, без азарта – просто способ занять руки и не сойти с ума. На ноге я заметил чёрный пластиковый браслет.

Я толкнул дверь, петли тихо скрипнули.

Лиза обернулась.

В её серо-карих глазах на мгновение вспыхнуло узнавание, а потом – глухая, уставшая настороженность. Ни страха, ни радости. Просто пустота, в которой тлел уголёк прежнего упрямства.

– Долго же пришлось тебя искать, – произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она не ответила. Только смотрела, как я подхожу ближе. Я взял второй кий, стоявший в стойке у стены, покрутил в пальцах. Глаза не отрывались от её лица – исхудавшего, с синяками под глазами и свежей ссадиной на скуле.

– Сыграем? – предложил я.

Лиза облизала сухие губы. Я видел своё отражение в её зрачках: такой же усталый, но не сломленный. Она медлила, взвешивая что-то в уме.

– На желание, – наконец выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. – Если я выиграю... ты оставишь меня в покое. Навсегда.

Я напрягся, но кивнул. Внутри всё болезненно сжалось.

– А если выиграю я, – произнёс тихо, не сводя с неё глаз, – то ты мне всё расскажешь.

Она чуть прищурилась, словно оценивая, насколько честны мои намерения. Потом усмехнулась и кивнула.

– Идёт.

Мы встали по разные стороны стола. Я не торопился. Позволил ей первой разбить пирамиду. Шары раскатились по сукну. Лиза двигалась резко, даже зло, но я видел: она играла не ради победы, а чтобы хоть чем-то занять разум. Её удары были точными, лишёнными страсти. Я же, наоборот, позволял себе быть небрежным. Не потому, что не умел, – просто не хотел её обыгрывать. Пока не хотел.

Мы обменивались ударами, и между нами росло напряжение. Не как раньше – жаркое, полное искр. Теперь оно было холодным, колючим, как статический разряд перед грозой.

– Ты знал, – вдруг произнесла она, не глядя на меня. – Про всё это дело.

Я ударил. Шар щёлкнул, закатился в лузу.

– Знал не всё, – ответил я.

– Но знал достаточно, – она подняла глаза, в них полыхнула злость. – Достаточно, чтобы спасти кота. Или меня.

– Спасать тебя – не моя работа, – я обошёл стол, остановился напротив неё. – Но, как видишь, я здесь.

Она фыркнула, отворачиваясь. Её руки легли на кий, и она нанесла удар – сильный, точный. Шар с глухим стуком упал в угловую лузу.

– Ты выиграла? – спросил я, хотя и так видел: на столе остались только мои шары.

– Похоже на то, – она выпрямилась, глядя на меня с вызовом. – Так что, Хвойный, убирайся. Оставь меня в покое.

Я не двинулся. Стоял и смотрел, как в её глазах, за этой бронёй, дрожат зрачки. Она ждала, что я сдержу слово. Но я не собирался уходить.

– Не могу, – тихо сказал я.

– Что? – она нахмурилась.

– Не могу оставить тебя, – я сделал шаг ближе. – Потому что…

«Потому что люблю тебя».

Осознание пришло медленно. Я и правда глуп, раз не понимал этого раньше. Ужасная гордая душа, которая даже сейчас не может признаться в этом в слух. Губы сжались.

– Потому что я хочу помочь тебе. Позволь мне тебе помочь…

Глава 29

Глава 29

Лиза.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. «Позволь мне тебе помочь»? Это из уст Виктора Хвойного – человека, который не просит, а требует, не предлагает, а ставит условия? Это было настолько не похоже на него, что на мгновение я даже забыла, где нахожусь. Забыла про браслет на ноге, про копоть на лице, про то, что ещё недавно я сидела в горящем сарае и прощалась с жизнью.

Он смотрел на меня – серьёзно, без привычной насмешки, – и от этого становилось ещё более жутко. Будто передо мной стоял другой человек. Тот, кого я не знала. И кто пугал меня сильнее, чем прежний.

Я медленно подняла кий и ткнула его кончиком в грудь Виктора – не сильно, но настойчиво, заставляя отступить на шаг.

– Так, – произнесла охрипшим голосом. – Вернись на место, Хвойный. Туда, где ты язвишь, ухмыляешься и строишь из себя короля. Этот... – я на секунду запнулась, подбирая слово, – смиренный проситель – не твоя роль.

Он не отступил. Только опустил взгляд на кий, упирающийся ему в грудь, а потом снова поднял глаза на меня. В них не было ни злости, ни удивления. Только странная, тягучая усталость.

– А если это не роль? – тихо спросил он.

– Тогда мне страшно, – честно ответила я. – Потому что от прежнего Хвойного я хотя бы знала, чего ожидать.

Он молчал. Стоял и смотрел, как я опускаю кий, как отвожу взгляд, как сжимаю пальцы на деревянном древке, пытаясь унять дрожь.

– Чего ты хочешь, Виктор? – спросила я, всё ещё не глядя на него. – Зачем ты пришёл?

– Я уже сказал, – он сделал осторожный шаг ко мне. – Хочу помочь.

– Зачем тебе это? – я вскинула голову. – Из-за чувства вины? Потому что ты знал о плане Григория и не остановил его?

Он покачал головой:

– Нет. Не знал.

– Но знал про препарат. Про клинику. Про то, что Оззи жив.

– Знал, – признал он. – Но не знал, что Григорий зайдёт так далеко. Что он похитит тебя. Что подожжёт сарай. Я не знал, что Артём...

Он осёкся, и я заметила, как дёрнулся его кадык. В его голосе впервые прозвучало бессилие. И это напугало меня ещё больше.

– Артём – мой бывший, – сказала я, сама не зная зачем. – Мы встречались. Давно. А теперь он работает на Григория.

Виктор нахмурился, переваривая информацию, в его чёрных глазах пробегает тень – не то злость, не то облегчение.

– Вот как, – произнёс он наконец. – Значит, это личное.

– Для него – возможно. Для меня – уже нет.

Я отвернулась, положила кий на стол. Пальцы всё ещё дрожали, но я старалась не подавать виду. Слабость – непозволительная роскошь. Особенно перед ним.