Двигатель снова кашлянул. Я поморщилась, погладила руль.

– Давай, ласточка, не подведи. Осталось совсем немного.

Машина тронулась, вырулила со двора. Город постепенно оставался позади: сначала бесконечные светофоры, потом серые многоэтажки, заправки и супермаркеты. Я ехала быстро, но не теряя контроля, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. Привычка.

Чёрную машину я заметила не сразу.

Она появилась на съезде с кольцевой – тёмный седан без номеров, с тонированными стёклами. Сначала я не придала значения. Мало ли машин едет по трассе вечером? Но седан держался на одной и той же дистанции, не обгонял, не отставал, а когда я перестроилась в правый ряд, сделал то же самое.

Внутри похолодело.

– Спокойно, – пробормотала я. – Может, совпадение.

Но когда я снова перестроилась, уже резче, седан повторил мой манёвр. И тогда я поняла: это не совпадение. Меня преследуют.

Я вдавила педаль газа. Двигатель взвыл, машина дёрнулась вперёд, но седан не отставал. Он летел следом, как приклеенный, не приближаясь, но и не отпуская. Я стиснула руль, лихорадочно соображая. Впереди был поворот на ремонтную дорогу – старую, разбитую, с колдобинами и брошенными конусами. Если свернуть туда, можно попытаться оторваться.

Резко крутанула руль. Машина вильнула, сшибла пару оранжевых конусов, они отлетели в стороны, как кегли. Подвеска жалобно застонала, колёса запрыгали по выбоинам. Я вцепилась в руль, чувствуя, как машину мотает из стороны в сторону. В зеркале заднего вида мелькнули фары преследователя – седан свернул следом, даже не притормозив.

– Чёрт... чёрт... чёрт! – выдохнула я.

Дорога была пустой, но отвратительной. Мокрый асфальт блестел в свете фар, лужи растекались, как расплавленное стекло. Я попыталась сбросить скорость, но было поздно: задние колёса попали в особенно глубокую лужу, машину занесло, и я почувствовала, как руль перестал слушаться.

Удар.

Резкий, глухой, выбивающий воздух из лёгких. Машина врезалась в деревья боком, с противным скрежетом металла и звоном разбитого стекла. Мир перевернулся, на мгновение я перестала понимать, где верх, а где низ.

Потом тишина.

Только дождь шуршит по крыше. И в ушах – гул. Голова гудела, как после удара колокола. Перед глазами плыло. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось.

Хлопнула дверца.

Я с трудом повернула голову. Из чёрной машины вышел человек. Фигура в чёрном капюшоне, медицинская маска закрывала лицо до самых глаз. Шагал он неторопливо, но в каждом движении чувствовалась уверенность. Он знал, что я никуда не денусь.

А потом он остановился у моей дверцы. Наклонился. И я увидела его глаза.

Эти глаза я знала. Слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Артём.

Мой бывший.

Холод разлился по венам, вытесняя боль и страх. Я хотела закричать, ударить, вырваться, но тело будто налилось свинцом.

Его руки потянулись ко мне. Тёмная фигура нависла, заслонив последний свет фар.

И мир погас.

Глава 25

Глава 25

Виктор.

Ночной город за панорамным окном моего кабинета напоминал россыпь холодных звёзд, разбившихся о мокрый асфальт. Я стоял у стекла, засунув руки в карманы брюк, и смотрел, как внизу гаснут последние витрины.

Телефон завибрировал в кармане.

Я не сразу ответил. Досчитал до трёх, выдохнул, поднёс трубку к уху.

– Слушаю.

Голос на том конце был ровным, но в нём сквозило напряжение. Мой человек из службы безопасности докладывал коротко, по-военному:

– Виктор Евгеньевич, машину Сокол нашли. Вдоль старой ремонтной дороги за городом. Авария. Серьёзная.

Я продолжал смотреть на город. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только пальцы, сжимавшие телефон, побелели.

– Что ещё? – спросил я тихо.

– Девушку не обнаружили. Следы указывают, что её вытащили из салона. Возможно, насильно. Рядом нашли рабочее удостоверение. Имя – Артём. Фамилия не читается, пластик повреждён.

Артём.

Я медленно закрыл глаза. Имя ничего мне не говорило. Просто имя. Но то, что его обронили – случайно или намеренно – уже было зацепкой.

– Пробить по всем базам, – приказал я, мой голос прозвучал глухо, как камень, упавший в колодец. – Всех, кто носит это имя. Связи, адреса, судимости, банки, мобильные. И поднять записи камер вдоль дороги. Каждую. Даже ту, что в жопе мира.

– Принято, – ответили мне. – Что-то ещё?

– Да, – я открыл глаза. – Проверьте, не связано ли это с теми людьми, что интересовались её машиной раньше. И держите меня в курсе каждые полчаса. Даже если новостей нет.

– Понял.

Я нажал отбой и медленно опустил телефон на стол.

Тишина. Густая, вязкая, как патока. Она обволакивала, давила на плечи. Я стоял неподвижно, глядя на ночной город, но вместо огней видел другое. Лизу.

Я повернулся к столу. Взгляд упал на бронзовую статуэтку Фемиды, стоящую на краю столешницы. Богиня правосудия с весами в одной руке и мечом в другой. Слепая. Беспристрастная.

Я коснулся её пальцами. Медленно, почти невесомо. Пальцы дрожали, и я с удивлением смотрел на них, будто это были не мои руки.

– Где же начинается истинное правосудие? – прошептал я. – Там, где заканчивается страх?

Ответа не было. Дождь бил в стекло, как нетерпеливый гость.

Я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль отрезвила. Привела в чувство. Нет времени на философию. Нет времени на сомнения.

Она где-то там. Возможно, ранена, напугана. Возможно...

Я не позволил себе додумать.

Рывком сорвав с вешалки пальто, я вышел из кабинета. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Лифт, холл, улица – всё пронеслось мимо, как смазанный кадр.

В машине я повернул ключ, двигатель взревел. Хищник проснулся. Я вдавил педаль газа и вылетел на ночную трассу, рассекая дождь и тьму.

~***~

Лиза.

Холодная вода ударила в лицо, вырывая из темноты. Я рвано вздохнула, закашлялась, дёрнулась и тут же пожалела об этом: виски прострелило болью, перед глазами всё поплыло.

– Очнулась, – раздался чей-то голос. Низкий, с ленцой.

Я с трудом разлепила веки. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус. Несколько секунд просто моргала, пытаясь понять, где нахожусь.

Сарай. Или заброшенный дом. Стены из грубых досок, щели, сквозь которые пробивается серый свет. Я сидела на старом диване с торчащими пружинами, которые больно впивались в бёдра. Руки были связаны за спиной. Грубая верёвка натёрла запястья.

Я скользнула взглядом по окружению.

Передо мной, на стуле, вальяжно развалившись, сидел мужчина. Я узнала его сразу, хотя видела только на фотографиях из дел и в сводках новостей. Григорий Алексеевич собственной персоной. Олигарх. Хозяин Оззи.

Он улыбнулся, блеснув золотым зубом.

– Доброе утро, Елизавета Андреевна, – произнёс он, растягивая слова. – А вы, оказывается, ещё более настырная, чем я думал.

Я не ответила. Перевела взгляд чуть правее и внутри всё оборвалось.

У стены, скрестив руки на груди, стоял Артём. На его лице не было ни вины, ни сожаления. Только усталость.

– Артём, – хрипло выдохнула я. Голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды. – Что ты здесь делаешь?

Он не ответил. Лишь отвёл взгляд, уставившись в сторону. Григорий проследил за моим взглядом и снова усмехнулся.

– Ах, вы знакомы? – он развёл руками. – Ну, тем лучше. Не будет лишних церемоний. Знаете, Елизавета Андреевна, я не хотел до этого доводить. Честное слово. Я предлагал вам сделку. Вы отказались. Я предлагал вам не лезть. Вы снова полезли. И вот теперь мы здесь.

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Голова кружилась, но я заставляла себя смотреть на него прямо. Слабость – непозволительная роскошь в такой ситуации.

– Где Оззи? – спросила я.

Олигарх расхохотался. Смех был громкий, лающий, совершенно не подходящий к этой тихой, сырой комнате.

– Вам бы о себе подумать, а не о коте! – он хлопнул себя по колену. – Вы хоть понимаете, в каком положении находитесь? Связанная, в сарае, без единого шанса на спасение. А спрашиваете про кота!