– Fiat iustitia, et pereat mundus, – произнесла я, глядя ему прямо в глаза.

Да свершится справедливость, даже если этот мир умрёт.

Виктор едва заметно напрягся. Его пальцы на моей ладони дрогнули – так слабо, что никто, кроме меня, не заметил бы.

– Мир не умрёт от одной лишь справедливости, мисс Сокол, – парировал он тихо, но чётко. – Он умрёт от скуки. А ваша справедливость... она, надо признать, совсем не скучна.

Он медленно высвободил руку, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его глазах горел голодный, признающий достойного противника огонь. Напутствие гладиатору перед выходом на арену.

– Удачи, – сказал он.

Развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив меня под вспышками камер. Я проводила его взглядом и последовала в зал.

Внутри всё гудело. Судья уже сидела на своём месте. Присяжные – усталые, с любопытством и скепсисом. Я прошла к своему столу, Павел поставил переноску под стол, и я положила на колени папку с копиями. Внутри – показания, выписки, та самая флешка. Оружие, которое я собиралась использовать.

Первые ходы были разведкой. Сторона Виктора, как я и ожидала, выстроила безупречную оборону: Никита представал неуравновешенным садовником, возненавидевшим хозяина, похитившим кота из мести, а потом инсценировавшим преступление. Все улики – его финансовые проблемы, прошлые ссоры с Григорием – ложились в эту версию. Виктор говорил спокойно, логично, и я видела, как присяжные кивают. Он был хорош, чёрт возьми.

Я дождалась своей очереди.

– Ваша Честь, у защиты есть интересная теория, – начала я, поднимаясь. – Но она основана на одном допущении: кот Оззи мёртв.

Тишина в зале стала звенящей. Я сделала паузу.

– А что, если это допущение ложно?

Шёпот. Виктор не шелохнулся, но его челюсть напряглась. Я кивнула Павлу, и он вынес переноску. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверца открылась, и из переноски лениво вышел Оззи.

Зал ахнул. Камеры защёлкали, как саранча. Я предъявила показания монаха, рассказавшего, что кота оставили у ворот монастыря с запиской. Потом – выписки о препаратах, которые Григорий отменил, и о том, что он финансировал разработку экспериментального лекарства, испытывая его на животном.

И, наконец, флешку.

– Ваша Честь, – мой голос стал жёстче. – Это запись разговора Григория Алексеевича и его сообщника Артёма. Они обсуждают кражу, поджог и план подставить меня. Здесь же – следы финансовых махинаций, которые они пытались на меня повесить.

Я вставила флешку в ноутбук. Голос Григория, холодный и самодовольный, заполнил зал: «Дело о коте закроют. Все улики укажут на неё. А я подставлю её в другом преступлении».

Эффект был разрушительным. Лицо Григория побелело. Присяжные зашептались. Виктор сидел неподвижно, но я видела, как побелели его пальцы на столе.

После перерыва, когда судья вернулась, я стояла, не чувствуя ног. Казалось, прошла вечность, пока она зачитывала вердикт:

– Григорий Алексеевич объявляется виновным в организации похищения, покушении на убийство, жестоком обращении с животным и незаконных фармацевтических операциях. Суд постановляет: пожизненное заключение.

Молоток опустился. Григорий, сидевший в клетке, вскочил, закричал, но его уже уводили. Его жена, Марина Викторовна, прикрыла рот рукой, в глазах блестели слёзы. Никита сжал мою руку и заплакал.

А я смотрела на Виктора.

Он медленно поднялся, поправил пиджак. В его чёрных глазах бушевало пламя. Он посмотрел на меня через весь зал, и в этом взгляде было обещание.

Глава 32

Глава 32

Виктор.

Я проиграл.

Эта мысль должна была жечь, разъедать изнутри, как кислота. Должна была выворачивать наизнанку, лишать сна, заставлять злиться на весь мир. Но – странное дело – я не чувствовал ни горечи, ни опустошения. Вместо этого в груди разгорался настоящий пожар, от которого кровь бежала быстрее, а дыхание сбивалось.

«Fiat iustitia, et pereat mundus».

Справедливость и правда восторжествовала.

Я дождался, пока Лиза выйдет из здания суда. Не знаю, зачем. Просто стоял у колонн, засунув руки в карманы пальто, и смотрел, как девушка спускается по ступеням, поправляя съехавший воротник. Её лицо было усталым, но спокойным.

Она заметила меня не сразу. А когда заметила – на секунду замедлила шаг, но не остановилась. Я выступил из тени.

– Мисс Сокол, – негромко окликнул я. – Уделите мне несколько минут?

Она помедлила, глядя на меня настороженно, но потом кивнула.

– Только недолго.

Мы отошли в первый попавшийся двор – старый, вымощенный брусчаткой, зажатый между домами. Здесь было тихо. Снег скрипел под ногами, пар от дыхания смешивался с белыми хлопьями.

– Запись, – начал я, глядя прямо перед собой. – Я был уверен, что её не существует.

Лиза искоса посмотрела на меня.

– Я сама нашла её только вчера, – призналась она. – Когда сидела в сарае у меня был включён диктофон на телефоне. Видимо, случайно, когда искала в интернете дорогу до монастыря.

Я выдохнул. Белый пар растаял в морозном воздухе. Случайность. Всё решила случайность. А может, не только она. Может, всё решила её удивительная, невыносимая удачливость, помноженная на отчаянное желание жить.

Повисло молчание. Снег всё шёл, ложась на её ресницы, пряди тёмных волос, плечи пальто. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она стояла передо мной, и я вдруг понял, как сильно боялся её потерять.

– Лиз, – тихо позвал я. Она вздрогнула, но не отвела глаз.

Я снял с шеи шарф – тёмно-серый, кашемировый – и, не спрашивая, обмотал вокруг её шеи. Пальцы на мгновение задержались на ткани, на её ключицах. Она смотрела на меня снизу вверх.

– Зачем? – прошептала она.

– Замёрзнешь, – ответил я. – А мне... не холодно.

Это была ложь. Мне было холодно, ещё как. Но рядом с ней – почему-то теплее.

И тогда она сказала:

– Я люблю тебя.

Я замер. Шарф так и остался – один конец свисал с её плеча, другой я всё ещё держал в руке. Слова ударили в грудь, как выстрел. Я открыл рот, но не смог произнести ни звука.

– Что? – наконец выдавил я.

– Ты слышал, – она отвернулась, щёки её порозовели не то от мороза, не то от смущения. – Я не буду повторять.

Я стоял, как громом поражённый. Нет, я давно признал – сам, внутри, где-то глубоко, – что она зацепила меня. Что я хочу её видеть, слышать, спорить с ней. Но я был уверен: она ко мне ничего не испытывает. Может быть только раздражение и злость.

А тут такое.

– Лиза, – я взял её за подбородок, заставляя посмотреть на меня. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала?

– Понимаю, – она вздёрнула подбородок, глядя мне прямо в глаза. – И да, я в своём уме. Просто... устала притворяться, что мне всё равно.

Снег всё падал. Двор был пуст, и только мы двое стояли посреди этой белой тишины. Я смотрел в её глаза и видел в них правду. Ту самую, ради которой она готова была сжечь весь мир.

И я, кажется, был готов сжечь его вместе с ней.

Я притянул её к себе. Медленно, но твёрдо. Одной рукой за талию, другой – за затылок. Её дыхание участилось, губы приоткрылись.

– Я тоже тебя люблю, – прошептал я в её губы. – И если ты ещё раз влезешь в горящий сарай, я тебя сам придушу.

Она тихо рассмеялась – этот смех был лучшим, что я слышал за всю свою жизнь.

Глава 33

Глава 33

Лиза.

Он поцеловал меня.

Снег перестал падать, ветер стих, даже звуки города будто отступили, оставив только стук его сердца – или моего? Я уже не различала. Его губы были тёплыми, несмотря на мороз, и пахли мятой. Я ответила, не думая, не сомневаясь, – просто прижалась ближе, вцепившись пальцами в лацканы его пальто, будто боялась, что он исчезнет, растворится в этом белом безмолвии, как призрак.

Он целовал меня нежно, но настойчиво, словно мы были не посреди старого двора, а на краю света, где позволено всё.