– Присаживайся, – я указала на стул напротив.

Он сел, нервно теребя в руках старую кепку. Я выдержала паузу, разглядывая его. Мой садовник больше не был похож на испуганного пса. Теперь он напоминал человека, который знает, что его вот-вот разоблачат, но до последнего надеется на чудо.

– Никита, – я положила перед ним распечатку. – Что это?

Он опустил взгляд, но я заметила, как дёрнулся его кадык. На бумаге чётко значилось: «Бенефициар: Виктор Е. Хвойный. Сумма: 600.000 RUB».

– Не знаю, – тихо ответил он. – Это какая-то ошибка.

– Ошибка? – я подняла бровь. – Банк так не считает. Это твой счёт, твоя подпись, твой перевод. Шестьсот тысяч на счёт Виктора Хвойного. Объясни мне, с какой стати мой клиент, который клянётся в своей невиновности, переводит такие суммы главному юристу противоположной стороны?

Никита заёрзал на стуле. Его пальцы сжали кепку с такой силой, что костяшки побелели.

– Я правда не... – начал он, но я перебила.

– Не лги мне, – мой голос был ледяным. – Я не для того трачу ночи, докапываясь до правды, чтобы ты сидел тут и мямлил. Если ты хочешь, чтобы я тебя защищала, будь со мной честен. Иначе я выхожу из дела.

Он поднял на меня испуганные глаза. В них блеснула такая паника, что на мгновение мне стало его жаль. Но жалость – плохой советчик в нашем деле.

– Я... я обещал молчать, – пробормотал он. – Мне нельзя говорить.

– Кому обещал? Григорию? Хвойному?

Он молчал, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит, как вздрагивают его плечи. Он был на грани. Оставалось лишь немного надавить.

– Никита, – я подалась вперёд, – я знаю, что Оззи был болен. Знаю, что Григорий отменил его лекарства за несколько дней до пропажи. Знаю, что кот без терапии был обречён. И теперь я узнаю́, что ты платил Хвойному. Скажи мне, что связывает эти факты.

Он всхлипнул. Слёзы брызнули из глаз, и он уткнулся лицом в ладони. Я молча ждала, давая ему время. Пауза растянулась, но я не торопила. Иногда человеку нужно, чтобы кто-то просто был рядом, пока он собирает осколки собственной лжи.

Наконец он поднял голову. Лицо было красным, мокрым, но в глазах появилась решимость.

– Григорий Алексеевич болен, – прошептал он. – Рак.

Я замерла. Рак. У олигарха. Это меняло всё.

– Он искал лекарство, – продолжил Никита, всхлипывая. – Не для Оззи. Для себя. Григорий финансировал разработку препарата. Экспериментального. И на Оззи... на Оззи его испытывали.

В висках застучало. Вот оно. Вот тот недостающий пазл, который я так долго искала. Григорий финансировал разработку лекарства от рака. И использовал кота как подопытное животное. А когда понял, что препарат не работает или, наоборот, что разработка зашла слишком далеко, решил замести следы.

– А шестьсот тысяч? – спросила я, хотя уже догадывалась.

– Это Хвойному, – Никита вытер нос рукавом. – Он помогал Григорию оформить всё так, чтобы никто не докопался. Документы, счета, клиника... Я не знаю подробностей. Но он в курсе всего. А я... я перевёл деньги, потому что Григорий попросил. Сказал, что если я это сделаю, он оставит меня в покое и не тронет Марину Викторовну.

Я сжала кулаки. Мерзавец. Он шантажировал садовника, угрожал жене, использовал кота как подопытного кролика. И при этом спал спокойно.

– Почему ты молчал? – спросила я. – Почему не рассказал сразу?

– Боялся, – признался Никита. – Григорий сказал, что если я проболтаюсь, меня посадят.

Я встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом моросил дождь, превращая город в серую акварель. В голове выстраивалась новая картина – мрачная, отвратительная, но наконец-то цельная.

Григорий болен раком. Он ищет лекарство. Финансирует разработку препарата, который, возможно, не был лицензирован. Испытывает его на Оззи. Кот, как породистое и дорогое животное, идеально подходит для первых тестов. А когда что-то идёт не так – или когда Григорий понимает, что следствие может докопаться до правды, – он решает избавиться от кота. Инсценировать кражу. Повесить вину на садовника. А Хвойный... Хвойный всё это прикрывает.

Я повернулась к Никите:

– А что с Оззи? Он жив?

Садовник покачал головой:

– Не знаю. Григорий забрал его в ту ночь. Сказал, что отвезёт в клинику для очередного теста. А на следующий день начал кричать, что кота украли. Я не знаю, где Оззи. Но думаю... думаю…

Он красноречиво замолчал.

Я вернулась к столу, взяла ручку, покрутила в пальцах.

– Никита, – произнесла я, глядя ему прямо в глаза, – если ты действительно хочешь искупить свою вину, ты должен повторить всё это в суде. Ты понимаешь, что это будет значить? Что Григорий и Хвойный сделают всё, чтобы тебя уничтожить?

Он сглотнул, но кивнул:

– Понимаю. Но больше не хочу жить во лжи. И... ради Оззи. Он ведь мне как друг был, понимаете? А его использовали, как вещь.

Я кивнула. Внутри разгорался холодный, беспощадный огонь. Теперь у меня была правда. А с правдой я могла пойти до конца.

– Хорошо, – я поднялась. – Готовься.

Глава 18

Глава 18

Лиза.

Домой я возвращалась затемно. Пакеты с продуктами оттягивали руки, и я уже сто раз пожалела, что решила зайти в магазин после работы, а не поехала сразу домой, как делала обычно. Но холодильник был пуст, если не считать полузасохшего лимона и баночки горчицы, оставшейся, кажется, ещё с прошлого месяца. Так что пришлось.

Мысли всё ещё крутились вокруг разговора с Никитой. Рак. Испытания на коте. Хвойный, который всё прикрывает. Это было слишком большим, слишком мерзким, чтобы вот так просто взять и уложить в голове.

Я свернула во двор, прошла мимо детской площадки с одинокими качелями, мимо старой липы, ветви которой почти касались земли, и направилась к своему подъезду.

И вдруг остановилась.

Совсем рядом раздался странный звук. Писк. Тонкий, отчаянный, почти птичий. Или звериный. Я замерла, прислушиваясь.

«Может, кошка», – подумала я, вглядываясь в темноту у мусорных баков.

Писк повторился. Теперь к нему добавилось кряхтение, какое-то шуршание, будто кто-то маленький возился в картонной коробке. Я нахмурилась. Кошка. Или крыса. Или... чёрт знает кто.

Я сделала шаг к бакам, потом ещё один. Сердце забилось чуть быстрее – не от страха, а от какого-то необъяснимого предчувствия. Обойдя баки по кругу, я увидела коробку. Обычную картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Она двигалась.

Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Живая коробка. Ночью. Это ли не верное начало для фильма ужасов?

– Эй? – тихо позвала я, чувствуя себя полной идиоткой. – Есть кто живой?

Из коробки донеслось нечто среднее между писком и всхлипом. Я осторожно присела на корточки, поставила пакеты на землю и потянулась к крышке. Пальцы дрожали.

Я приподняла картон.

Внутри, скрючившись в углу, сидел молодой какаду. Мокрый, взъерошенный, несчастный. Его белые перья слиплись, хохолок на голове печально обвис, а тёмные глаза смотрели на меня с таким затравленным выражением, что у меня сжалось сердце.

– Боже мой, – выдохнула я. – Ты как тут оказался?

Птица, разумеется, не ответила. Только пискнула и попыталась забиться ещё глубже в коробку, но сил у неё явно не было. Она дрожала.

Я огляделась. Двор был пуст. Никто не спешил на помощь бедному созданию, выброшенному на помойку, как ненужная вещь. И от этого внутри поднялась глухая, знакомая злость. На людей. На их жестокость. На то, что кто-то мог взять живое существо и просто вышвырнуть его в коробке, не думая о том, что оно замёрзнет, умрёт, захлебнётся под дождём.

– Ну, привет, – я протянула руку, но не касаясь, просто показывая, что не причиню вреда. – Ты, наверное, есть хочешь.

Какаду снова пискнул. Потом, словно собрав последние силы, качнулся вперёд и уткнулся клювом в мою ладонь.

– Всё, – решительно сказала я, поднимаясь. – Идём со мной.

Я аккуратно взяла коробку, стараясь не потревожить птицу, подхватила пакеты и пошла к подъезду. Коробка была лёгкой, но на душе стало тяжело. Ещё одно дело. Ещё одна живая душа, которую кто-то предал.