Старик молчал. Его лицо было непроницаемо, как камень.

— Мы не просим милостыню, — продолжил Максим, его голос стал тверже. Он нащупал свою почву. — Вы правы, обмен должен быть честным. Александр… мой друг… он предложил припасы. Но я предложу больше. Женщина, которая умирает у нас в машине, — она не просто боец. Она один из лучших специалистов по связи, каких я знаю. Она работала на правительство. Она может наладить вам связь. Не просто рацию 'прием-конец', а дальнюю связь. Вы сможете слушать мир. Знать, что происходит за пределами вашего маленького островка. Это стоит жизни одного человека?

Наступила тишина. Даже ветер, казалось, замер. Старик смотрел на Максима, потом перевел взгляд на наши машины, потом снова на Максима. В его усталых глазах шла борьба. Расчетливый лидер боролся с врачом. И я, к своему изумлению, увидел, как врач начал побеждать.

— Откуда она? — тихо спросил он.

— Русская. Как и мы, — без колебаний ответил Максим. — Нас всех занесло сюда этой бурей.

Старик кивнул сам себе. Медленно.

— Хорошо, — произнес он. И это слово прозвучало громче любого выстрела. — Тащите ее. Быстро. Джек, помоги им. И если это трюк…

— Это не трюк, — твердо сказал Максим. — Спасибо.

Я не верил своим ушам. Этот ботаник, этот идеалист, которого я мысленно похоронил уже сотню раз, только что сделал то, что не смог я. Он не торговался. Он говорил о клятвах, о связи с миром, о какой-то высшей справедливости. И эти суровые мужики ему поверили. Может, они просто устали от таких, как я. Устали от мира, где все решают пули и бензин. Я вылез из машины, чувствуя себя полным болваном.

Мы вдвоем осторожно вытащили Диану. Она была без сознания, горела огнем. Молодой парень, Джек, подбежал, и мы втроем понесли ее к баррикаде, где ее уже ждали с носилками. Старик, бегло осмотрел рану, качнул головой и отдал короткое распоряжение:

— В операционную. Готовьте плазму и антибиотики широкого спектра.

Ее унесли внутрь приземистого здания с красным крестом, нарисованным от руки на двери. Мы с Максимом остались стоять у баррикады, как два сироты. Нас внутрь не пустили. Нам просто велели ждать. Мы перегнали машины за периметр, но оружие я не сдал. Просто оставил винтовку в 'Хамви', а пистолет на поясе. Доверие доверием, а предосторожность еще никого не убивала. Максим ходил из стороны в сторону, терзая руки. Я молча курил, глядя на дверь операционной. Все, что мы могли, мы сделали. Теперь оставалось только ждать. И это было хуже всего.

Прошел час. Потом еще один. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в кровавые тона. Из трубы госпиталя все так же вился дымок. Жизнь. Где-то там, за этой дверью, за нее боролись. И в этой борьбе решалась не только судьба Дианы, но и наша. Без нее мы были слабее. Без нее наш маленький отряд терял важного бойца. И я терял… человека, который был мне небезразличен. Давно, в прошлой жизни.

Внезапно тишину разорвал крик. Пронзительный, полный ужаса. Он донесся со стороны наблюдательной вышки.

Потом еще один.

И тут же — сухая, яростная очередь из автомата.

Джек, стоявший у баррикады, что-то заорал в рацию. Я не разобрал слов. Я уже бежал к 'Хамви', выдергивая на ходу винтовку. Максим застыл на месте, растерянно глядя по сторонам. Из-за леса, с той стороны, откуда мы приехали, на пограничный пост волной катились люди. Десятки. Они бежали молча, спотыкаясь, с какой-то жуткой, целеустремленной неотвратимостью. 'Реликты', как их называл Джинн. Пораженные. Агрессивные.

— Заметили нас, твари, — прорычал я, передергивая затвор. — Пришли на шум. Максим, в укрытие! За грузовик! Живо!

Охранники на баррикаде открыли огонь. Их винтовки били редко, прицельно. Несколько нападавших упали, но остальные даже не замедлили бег. Они просто переступали через тела и продолжали двигаться вперед. Ни страха, ни боли. Только одна мысль на всех — добраться и разорвать. Я упер приклад в плечо и дал короткую очередь. Три фигуры рухнули на землю. Но на их место уже бежали пятеро.

Они были у самых баррикад. Кто-то лез на мешки с песком, кто-то пытался протиснуться между машинами. Защитники отбивались прикладами, ножами. Завязалась рукопашная. Это была не битва, а мясорубка. В этот самый момент дверь операционной распахнулась, и на пороге появился старый врач. Его халат был в крови.

— Какого хера вас тут происходит?! — заорал он, не видя атаки. — Мне нужен еще один ассистент!

— Назад! — крикнул я ему. — Убирайтесь внутрь!

Один из пораженных, обошедший баррикаду с фланга, уже несся к госпиталю. Прямо на дока. Я не успевал прицелиться. Максим, стоявший ближе, вдруг вскинул свой карабин. Выстрел грянул оглушительно. Пораженный дернулся и мешком осел на землю в паре метров от ошарашенного врача. Митчелл смотрел то на труп, то на Максима.

А волна все катилась. Их было слишком много.

***

Хаос схлынул так же внезапно, как и начался. Еще мгновение назад воздух рвали выстрелы и нечеловеческие вопли, а теперь — тишина, густая и липкая, как кровь на земле. Последний из пораженных дернулся в предсмертной судороге у моих ног, и я опустил ствол винтовки. Вокруг лежали тела. Десятки. Были и наши. Джек, тот молодой охранник, сидел на земле, привалившись к мешку с песком, и тупо смотрел на свою простреленную ногу. Остальные молча перезаряжали оружие или просто пытались отдышаться. Воздух вонял порохом и смертью.

Ботаник справился.

Я бросил короткий взгляд на Максима. Он стоял у стены госпиталя, прислонившись к ней плечом. Карабин безвольно висел в его руке. Лицо белое, как мел. Его трясло. Ну да, первое убийство, адреналиновый отходняк, вся эта херня. Но он выстрелил. Спас старого дока, а значит, и Диану. Не забился в угол, не впал в ступор. Этого было достаточно. Я кивнул ему, скорее для себя, чем для него. Потом развернулся к выжившим защитникам.

— Раненых в госпиталь! Трупы — в овраг, потом сожжем. Проверить периметр, залатать дыры. Они могут вернуться.

Команды слетали с языка сами собой. Привычка. Люди, хоть и смотрели на меня с недоверием, подчинялись. В их глазах я был чужаком, но чужаком, который только что помог им выжить. Док уже командовал сортировкой раненых. Мясорубка закончилась. Началась работа.

Я же, не говоря ни слова, толкнул дверь операционной.

Внутри пахло антисептиком и кровью. Диана лежала на столе, бледная, под капельницей. Ее плечо было закрыто свежей повязкой и она дышала. Ровно. У стола стояла женщина лет пятидесяти, видимо, операционная сестра, и убирала инструменты. Она устало посмотрела на меня.

— Док сделал всё, что мог. Теперь все зависит от ее организма. И от антибиотиков.

— Она выкарабкается, — сказал я. Это был не вопрос.

Женщина пожала плечами. В этом мире никто не давал гарантий. Я постоял еще с минуту, глядя на Диану. На ее лице не было того напряжения, которое я видел последние дни. Она просто спала. И впервые за долгое время я почувствовал что-то похожее на облегчение. Холодное, тяжелое, как камень на дне реки, но облегчение. Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Следующие недели потекли вязко и однообразно. Диана медленно шла на поправку. Сначала спала лихорадка, потом вернулся аппетит. Через два дня она уже могла сидеть, а через три — неуверенно ходить по палате, матерясь сквозь зубы на непослушную руку. Док Митчелл поставил ее на ноги. Но о том, чтобы двинуться в путь, речи не шло. 'Месяц минимум, парни, — сказал он нам. — Если хотите, чтобы она снова смогла держать оружие, а не стакан. Плечевой сустав — дрянная штука, а его задело воспалением. Но если вы найдете мне бутылку Курвуазье ХО, то заберете ее через тридцать дней'. И самым бессовестным образом заржал.Так мы и застряли в этом богом забытом анклаве на границе двух мертвых стран.

Жизнь здесь была простой и суровой. Подъем с рассветом, работа, отбой с закатом. Я взял на себя обучение их ополчения. Мужики были крепкие, но стреляли как попало. За пару недель мне удалось вбить им в головы хоть что-то. Максим, к моему удивлению, тоже нашел себе занятие. Он возился с их генератором, колдовал над старой радиостанцией, пытаясь поймать хоть что-то, кроме помех. Он почти не говорил о той стычке. Но я видел, как он изменился. Стал жестче, собраннее. Взгляд перестал блуждать. И еще я замучил его стрелковой подготовкой, и продолжал мучить, пока уверился, что он не подстрелит себя или меня. На троечку, в общем. Но на троечку твёрдую.