Её слова снова попали в точку. Есть ли куда возвращаться. Это был главный вопрос. Вопрос, от которого я бежал, заслоняясь приказом как щитом.

— С чего вдруг такая забота? — я не хотел, чтобы это прозвучало как обвинение, но получилось именно так. — Ты служила. Ты знаешь, что такое долг. Почему ты так легко от него отказываешься?

Я ждал чего угодно. Что она скажет про здравый смысл. Про инстинкт самосохранения. Про то, что мёртвые солдаты никому не нужны. Но она молчала несколько секунд, и её лицо… оно изменилось. Маска треснула. В глазах появилось что-то глубоко личное, уязвимое. Что-то, чего я не видел в ней очень давно.

— Потому что у меня там остался сын, — тихо сказала она.

Мир замер. Шум в ушах. Пылинки, танцующие в луче света. Максим, застывший рядом. Всё это превратилось в смазанный фон. Сын. У неё есть сын.

Я сглотнул. Слова застревали в горле. Я хотел что-то сказать, спросить…, но не успел.

Она подняла на меня глаза. И в них была вся боль этого рухнувшего мира и ещё что-то. Что-то, предназначенное только для меня.

— Наш сын, Саша.

И земля ушла у меня из-под ног. Не фигурально. Я физически ощутил, как бетонный пол второго этажа проваливается в бездну, и я лечу вниз, в холодную, оглушающую пустоту. Все звуки исчезли. Остался только её голос, эхом бьющийся в черепе.

Наш. Сын.

Картинки замелькали в голове без всякой логики. Её лицо той ночью в Мехико, шесть лет назад. Запах её волос. Улыбка. Потом рапорт о её переводе. Моё собственное чувство облегчения, потому что всё было слишком сложно. Слишком неправильно. И вот теперь. Здесь. В этом грязном, воняющем смертью складе на другом конце света.

Сын. Ещё один сын, и я его никогда не видел.

Только сейчас я вдруг вспомнил, что ни разу после Импульса не вспоминал о своём, теперь уже старшем сыне, Лёшке. Что с ним? Что с Алёной, его матерью, с которой мы давно в разводе? Где они, живы ли они? Вот же срань! О чём ещё я забыл?!

Я смотрел на неё, а видел только два этих слова, написанных огненными буквами на сетчатке. Я не слышал, как ахнул Максим. Не видел, как на экране планшета Джинна замерла надпись «АНАЛИЗ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ». Я просто стоял, вцепившись в перила, чтобы не упасть. Мой приказ, мой долг, моя верность присяге — всё это в один миг превратилось в труху, в пепел. У меня есть сын. И он там. В мире, которого, может, больше нет. И этот разговор, я понял это с абсолютной, леденящей кровь ясностью, был ещё очень далёк от завершения.

Я не знаю, сколько я так простоял, вцепившись в холодные перила. Секунду? Минуту? Вечность? Время сжалось в одну-единственную точку, в которой оглушительно бились два слова: «Наш сын». Я чувствовал, как по лицу течёт пот, но не мог даже пошевелиться, чтобы его стереть. Мир вокруг, этот вонючий склад с пыльным светом из окон, перестал существовать. Осталась только пустота, заполненная голосом Дианы. Голосом, который перевернул всё с ног на голову. Уничтожил мой мир куда эффективнее, чем любой когнитивный удар.

Тишину нарушил Максим. Его голос, обычно уверенный и чуть саркастичный, сейчас звучал осторожно, почти робко. Будто он боялся, что я рассыплюсь на куски от любого резкого звука.

— Саша… — начал он, и я с трудом заставил себя повернуть голову в его сторону. Он всё ещё стоял рядом, но больше не прятался за планшетом. Смотрел на меня с каким-то странным выражением, смесью шока и… понимания. — Теперь всё по-другому.

— Что «по-другому»? — прохрипел я. Слова царапали горло.

— Всё, — он сделал неопределённый жест, обводя нас троих. — Раньше у нас были разные причины. Я хотел понять, что случилось с миром. Ты — выполнить приказ. У каждого своя колея. А теперь… теперь нет. У всех нас одна и та же причина. Одна цель.

Я тупо смотрел на него. Мой мозг, натренированный годами на анализ тактической обстановки, отказывался обрабатывать эту новую информацию. Она была слишком личной, слишком огромной. Она не влезала ни в какие уставы и протоколы.

— У тебя там сыновья, — Максим говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — У меня… у меня там тоже семья. Ты знаешь. Любимая женщина. И наш ребёнок, который должен был родиться. А у Дианы… у неё тоже сын. Наш общий мотив — не приказ давно несуществующего командования. Наш мотив — это они. Там. В России. Мы должны вернуться. Не потому, что так приказали, а потому что мы должны. Для них.

Его слова были скальпелем, вскрывающим мою внутреннюю броню, все мои убеждения, оставляя голым перед фактами. Приказ. Долг. Присяга. Всё это вдруг показалось таким мелким, таким ничтожным по сравнению с одним-единственным образом — лицом сына, которого я никогда не видел. Сына, который, возможно, ждёт меня.

Но что-то внутри меня всё ещё сопротивлялось. Упрямый, въевшийся в кости механизм, который заставлял идти вперёд, даже когда всё бессмысленно.

— Ты не понимаешь, — выдавил я из себя, наконец отпуская перила и делая шаг вниз по лестнице. Я остановился на полпути, не решаясь подойти к Диане. — Это не просто… работа. Не просто «колея». Это присяга. Её дают один раз. И неважно, существует командование или нет. Она остаётся. Внутри.

Я посмотрел на Диану. Она молчала, но я видел в её глазах ответ. Она всё понимала. Она сама жила по этим правилам. Но она смогла их перешагнуть.

— Какой присяге ты верен, Саша? — снова заговорил Максим, и в его голосе появилась жёсткость. — Присяге стране, которой, может, уже нет на карте? Присяге людям, которые сгорели в ядерном пламени? Твоя верность сейчас — это верность призраку. А у нас есть реальная цель. Живая. Которая прямо сейчас нуждается в нас.

— Заткнись, — рыкнул я, хотя злости уже не было. Была только тупая, ноющая боль.

— Не заткнусь. Потому что ты сейчас цепляешься за единственное, что у тебя осталось от прежнего мира. За правила. Но мира больше нет, и правила сдохли вместе с ним. А там, за океаном, есть мальчики. Твои сыновья. И им, возможно, плевать на твою присягу. Им нужен отец, — Максим сделал паузу. — А не мёртвый герой, выполнивший бессмысленный приказ и погибший.

Я закрыл глаза. Он был прав. Чертовски прав. Всё, что я делал последние месяцы — бежал. Бежал от хаоса, от неизвестности, от правды. А теперь правда догнала меня.

Медленно, как старик, я спустился с лестницы. Я подошёл к Максиму и молча взял у него из рук планшет. На экране всё ещё светилась надпись «АНАЛИЗ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ» и какие-то графики, похожие на кардиограмму умирающего. Я выключил экран. Джинну сейчас лучше было помолчать.

— Хорошо, — сказал я глухо, глядя на тёмный экран. Я не мог смотреть ни на Максима, ни на Диану. — Завтра в аэропорт. За оборудованием.

Я не сказал «за твоим» или «за нашим». Просто за оборудованием. Этого было достаточно. Максим кивнул, и я почувствовал, как напряжение в воздухе немного спало. Он понял, что пробился.

Диана не сдвинулась с места. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде больше не было ни вызова, ни жалости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И ещё что-то, что я не мог расшифровать. Что-то, что нам предстояло обсудить. Наедине.

Я вернул Максиму планшет. Мои руки больше не дрожали. Старый мир рухнул окончательно. И на его обломках нужно было строить новый. С одной-единственной целью. С одной-единственной дорогой. Домой. Если этот дом ещё существует.

***

Я отошёл к своему спальнику, брошенному на деревянных палетах. Нужно было что-то делать. Чистить оружие. Проверять патроны. Любое механическое, привычное действие, чтобы заглушить этот оглушительный рёв в голове. Но руки не слушались. Мысли путались, цеплялись друг за друга, образуя вязкий, липкий ком.

— Мотивационный фактор изменился, — раздался из планшета спокойный, синтезированный голос Джинна.

Я вздрогнул. Эта жестянка всегда выбирала самый неподходящий момент, чтобы вставить свои пять копеек.

— Заткнись, — выдохнул я не оборачиваясь.