— Отнюдь. Анализ показывает повышение групповой сплочённости на сорок три процента, — невозмутимо продолжал ИИ. — Ранее векторы ваших устремлений были параллельны, но не идентичны. Максим стремился к получению информации. Ты — к выполнению приказа. Диана — к выживанию. Теперь все три вектора сошлись в одной точке. Конечная цель — возвращение в Россию — стала общей.

Максим поднял голову, посмотрел на свой планшет, потом на меня. В его взгляде читалась надежда. Он думал, что этот холодный анализ как-то поможет. Наивный.

— Слышишь, Саша? Даже он понимает, — тихо сказал Максим. — Теперь мы все в одной лодке. По одной причине.

Я медленно повернулся. Внутри всё клокотало. Ярость, смешанная с какой-то отчаянной болью. Они не понимали. Ни этот гений с его электроникой, ни тем более бездушная машина. Это не просто «причина». Не просто «мотивационный фактор».

— Это называется присяга, Макс, — проговорил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Её дают один раз. И неважно, есть командование, нет его. Жива страна или превратилась в радиоактивный пепел. Она остаётся. Здесь, — я ткнул кулаком себе в грудь. — Это не вектор. Это стержень. Всё остальное — шелуха.

— Но какая разница, что служит первопричиной для действия, если само действие идентично? — вмешался Джинн. — С точки зрения математической логики, нет никакой разницы, почему вы хотите попасть из точки А в точку Б. Вы можете делать это из чувства долга, из любви или из страха. Результат — перемещение из точки А в точку Б — останется неизменным. Ваша личная мотивация — это переменная, которая в этом уравнении не влияет на конечный результат, но увеличивает вероятность успешного его достижения.

Математическая логика. Уравнение.

Он сравнил мою жизнь, мою службу, мою клятву с какой-то паршивой переменной. Я шагнул к Максиму, выхватывая у него из рук планшет. Чёрный гладкий корпус казался ледяным. На экране бежали строки кода, какие-то диаграммы. Анализ нашего душевного состояния, не иначе.

— Ты, железяка безмозглая, — прошипел я, глядя в камеру планшета. — Ты никогда не поймёшь. Для тебя нет разницы между приказом и… и этим. А для меня есть. Для меня это всё, что осталось. Понял?

— Я понимаю, что твоё текущее эмоциональное состояние снижает когнитивные функции на семнадцать процентов, — бесстрастно ответил Джинн. — Ты цепляешься за ритуал, за формальную структуру, потому что она даёт тебе иллюзию контроля в хаотичном мире. С точки зрения психологии выживания, это объяснимо. Но с точки зрения эффективности — контрпродуктивно.

Я замер. Он не просто анализировал. Он препарировал. Вскрывал меня, как лягушку на лабораторном столе. И самое страшное — он был прав. В какой-то своей чудовищной, нечеловеческой манере, он был прав. Я цеплялся. Цеплялся за последний обломок старого мира, потому что новый был слишком страшен. Мир, в котором я не просто солдат, а отец. Отец, который ничего не знает о своём сыне.

— Хватит, — голос Дианы, тихий, но твёрдый, разрезал напряжение. Она подошла ближе, встала между мной и Максимом. — Довольно.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни упрёка, ни жалости. Только бесконечная усталость и тень чего-то ещё. Понимания. Она-то знала, что такое присяга. И что такое сын.

— Неважно почему, — сказала она, и её слова были адресованы мне, только мне. — Важно — что. Нам нужна связь с миром. Завтра мы едем в аэропорт. А сейчас нужно спать. Всем.

Она говорила как командир. Спокойно, чётко, по делу. И это подействовало лучше любых уговоров Максима или логических выкладок Джинна. Она вернула меня на землю. В реальность, где есть задачи, риски и необходимость отдыхать перед боем.

Я молча протянул планшет Максиму. Тот взял его с опаской, будто это была граната без чеки. Я кивнул Диане. Коротко, по-военному.

Согласие.

Но внутри ничего не изменилось. Я отошёл в свой угол, расстелил спальник. Я лягу спать, буду чистить оружие, пойду завтра в этот проклятый аэропорт. Я буду делать всё, чтобы вернуться. Не потому, что так сказал Максим или его умная игрушка. А потому что там мой сын. Но пусть они не думают, что я сломался. Я не предавал присягу. Я просто… нашёл новую причину её исполнять. Мой приказ не изменился — защищать своих. Просто теперь «своих» стало на одного больше. И этот один — очень важный.

Я лёг, закинув руки за голову и уставившись в тёмный потолок склада. Да, жестянка, ты можешь считать это переменной в своём уравнении. Но для меня это единственная константа в рухнувшем мире. И я докажу это. Себе. И этому миру. И тебе.

***

Максим тактично отвернулся, делая вид, что полностью поглощён вознёй с каким-то блоком питания. Он даже что-то тихо напевал себе под нос, какую-то старую мелодию из тех, что крутили по радио до того, как мир замолчал. Он давал нам пространство. Воздух, который был нужен, чтобы не задохнуться от невысказанного. Я стоял, вцепившись в пыльную палету, и смотрел на Диану. Она не отводила взгляда, ждала. Ждала, когда я перевалю этот ком в горле и смогу, наконец, задать тот самый, главный вопрос, который сейчас сжигал меня изнутри.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Ботинки гулко отдавались в тишине склада.

— Почему? — голос был чужим, хриплым. Всего одно слово, а в нём поместилась вся боль, всё непонимание шести прошедших лет.

Диана не вздрогнула. Она чуть повела плечом, словно сбрасывая невидимый груз, и указала на старые ящики в углу, подальше от Максима. Мы сели. Холодное дерево неприятно холодило сквозь штаны. Вокруг пахло старой резиной и пылью. Наш импровизированный уголок для самого тяжёлого разговора в моей жизни.

— Потому что тогда было нельзя, Саша, — тихо ответила она. — Ты помнишь то время? Мы оба были под прикрытием, на чужой территории, в постоянном напряжении. У тебя своя задача, у меня — своя. Добавить к этому… ребёнка? Это было бы равносильно тому, чтобы повесить нам обоим на шею гирю и прыгнуть в воду. Я не хотела ломать тебе карьеру. Не хотела, чтобы ты разрывался. А потом… потом ты уехал. Связи почти не было. Я думала, что скажу, когда всё уляжется. Когда вернёшься.

Она говорила ровно, без эмоций, как на докладе. Но я видел, как подрагивают её пальцы, сцепленные в замок на коленях. Она не хотела. Она оберегала. Меня. Его. Нас всех. От правды, которая могла уничтожить всё ещё тогда. И я, солдат до мозга костей, понимал эту логику. Понимал её до скрежета зубов. Но принять не мог.

— Ты могла хотя бы намекнуть. Написать.

— И что бы ты сделал? — она впервые посмотрела на меня с вызовом. — Сорвался бы с задания? Поставил под угрозу всю операцию? Ты бы так не поступил. И я это знала. Я просто… приняла решение за нас обоих. Может, неправильное. Но тогда оно казалось единственно верным. Я не хотела, чтобы ты жил с чувством вины за то, что не можешь быть рядом. Чтобы ты дёргался и допускал ошибки, которые могут стоить жизни тебе и другим.

Её слова были горькой, но трезвой правдой. Я бы не сорвался. Я бы стиснул зубы и продолжил выполнять приказ, а внутри меня всё бы выгорело дотла. Она это предвидела. Она спасла меня от этого ада, но обрекла на другой — ад неведения.

— Расскажи мне, — попросил я, и голос предательски дрогнул. — Расскажи о нём.

И она рассказала. Уголки её губ тронула едва заметная, тёплая улыбка. Она говорила, что его зовут Дамир. Ему шесть. Он живёт с её мамой в Елабуге, в их старом доме с большим садом. Говорила, что он упрямый, как осёл. Весь в меня. Что у него мои глаза, но её улыбка. Рассказывала, как он любит собирать из старых деталей всяких роботов и часами может возиться с отвёрткой. Рассказывала, как он постоянно спрашивает про отца.

Моё сердце пропустило удар.

— Что… что ты ему говорила?

Диана опустила глаза. Её голос стал ещё тише, почти шёпотом.

— Я говорила, что его папа — герой. Что он на очень важном и секретном задании, спасает мир. И что он обязательно вернётся, когда выполнит свою работу. Он ждёт тебя, Саша. Он верит, что его отец — самый сильный и смелый. Он гордится тобой, даже не зная тебя.