— А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернём, а как с пути свернём, так и с памяти его уйдём.

Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней либо потешается, либо это не старуха вовсе, а чёрт знает кто.

— Однако ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиха хлебнёшь. Ой, не любят навийцы белоглазых.

— Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.

— На меня смотри. Вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…

Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие. Голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие — такое страшное, что Марена хотела было расплакаться, да слёз не было. Только глухое безразличие.

— Меня все ведьмой называют, — ответила она.

— Это хорошо, значит, бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала: — А теперь спи. Долгий тебя путь ждёт. Только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако не всегда он рядом.

Глаза Марены закрылись сами. Она почувствовала, как проваливается в темноту, и сон ласково повёл её за собой, расслабляя тело.

***

Марена потерла глаза и сладко зевнула.

Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.

С вечера должны были дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет. Да и на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.

Может, ничего еще? Так лень готовить…

И птицу последнюю доела. Попросить старосту, чтобы тушки две… нет, две много, завоняет. С жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкидывала. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды — не обеднеет. Скоро зима, и неплохо было бы поставить варенье в погребок.

Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.

Она открыла глаза и увидела хмурое небо, пушистые зеленые ветки ели и черные глазки-бусинки.

Зверек пошевелился.

Уснула, собирая травы, конечно же. Вот почему она здесь. А не потому, что…

Марена осторожно ощупала себя. Одета. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой — та самая шаль.

«Неужели не сон?»

Марена запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва та пошевелилась, рыжая красавица бросилась наутек. Ветка качнулась, осыпав Марену дождем холодных брызг, окончательно пробуждая.

Марена резко села, осматривая себя. Никаких повреждений на теле, следов крови тоже нет. Вот только в волосах запеклась кровь, сбив их в жесткий колтун, да застряли сучки и ветки.

Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась лохмотьями, словно вареная шкура с птичьей ножки. Как лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом Нави, как думала, что умрет.

А потом…

Марена задрожала от ужаса.

Ничего в этом мире так не злило и не пугало людей и бессмертных, как Навь!

Навью называли рану земли, что разрубила ее пополам, от океана до гор. С каждым годом раскол все шире, а люди бегут все дальше: бросают дома, спасаются. Однажды ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле. Ведь со всех уголков мира летят тревожные вести — жила умирает, истончается, а Навь лишь расширяет свои границы.

Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее нарекли царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…

Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!

Нет, об этом даже думать страшно.

Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!

Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!

Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, закрыла лицо руками и приглушенно зарычала от злости в ладони.

Проклятый Кощей!

Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы не решил ее истребить, если бы не бросил в раскол, Марена так бы и жила на своем болоте! В безопасности!

«Чтоб тебя по кускам черти разодрали, чтоб тебя по всем мирам таскало, пока кишки десять раз не обернулись вокруг солнца и земли! Чтоб тебя Яга ступой зашибла! Чтоб у тебя хер отсох!»

Марена вскочила, ломая ветки и мысленно костеря уже всех на свете: и глупых весчан, что так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.

Она прорвалась сквозь заросли и вышла на прокатанную тропу. Успела, даже обрадоваться. Если по ней идти, то можно добраться до деревни или города. Сделала шаг, два… и запнулась.

На боку лежала раздавленная в щепки телега, точно кто-то смял ее огромной рукой. Кровью было залито все, что натекло из разорванного живота лошади. А чуть дальше — мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками. Кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке. Темнела страшная борозда по земле. Деревья погнулись и переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.

Ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.

Что тут стряслось? Это Кощей такое сотворил? И бабку? Что ему бабка-то сделала?

«Меня спасла…— напомнила себе Марена и тут же отбросила чувство вины. —Я ее не просила. Я предупреждала».

«Странно, что меня никто не тронул, —продолжала размышлять она.— Если бы тут был Кощей, разве бы он меня не нашел? Я лежала вот тут… через пару кустиков».

Марена обходила повозку вокруг, стараясь не наступать на кровь и щепки, и выискивала глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобится немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в Ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот.

Но самой ей туда не хотелось, конечно же.

Да и поторопиться не мешает: тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!

Она уже уцепилась руками за сапог, как под подножием пригорка на тропу вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним — огромный бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.

Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен — видать, вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену и все, что случилось на дороге.

Марена так и застыла — с сапогом.

На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Бежать, не убежишь — они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут искать… Надо поговорить, объяснить. Если не разбойники — услышат, а если разбойники…

Марена бросила сапог и подобрала с земли острую щепку. Спрятала ее в рукав платья. Выдохнула. Сжала ладони в кулаки.

— Ваше сиятельство, — забеспокоился могучий богатырь, — не подходите, там может быть опасно.

«Ваше сиятельство… Это кто? На болото такие не захаживали».

— Здравствуй, дева! — светловолосый взялся за рукоять меча, разглядывая поляну. — Что у тебя стряслось? Помощь нужна?

«Зубы заговаривает, павлин?»

— Не видно? — удивилась Марена голодная, уставшая и злая, как сто чертей.

— Да ты знаешь с кем… — начал возмущенно здоровяк.

— Тише, Добрыня! — светловолосый улыбнулся, как может улыбаться только юноша, что знает, как он красив и любим женщинами. — Нет, не видно. Твой мужик дохлый, с кишками наружу, а ты стоишь тут целая и невредимая. Огрызаешься, как дикая кошка. Не сама его, а? С таким-то характером?