Листики и грибы Марена разложила на сундук — сушиться, а вот яд Озёрки снова убрала в карман. Не хватало, чтобы кто-нибудь его нашёл. При себе — оно надёжнее будет.

Когда она облачилась в красный сарафан и рубашку, мысли её охладели, боль в груди снова обратилась в тот сухой, тяжёлый жар, но больше не мешала думать.

Сейчас самое время завоёвывать Ярослава. Как только они вернутся в город, едва ли она сможет часто видеть его. А Кощей слишком опасен, чтобы игнорировать его приказы.

Она выглянула из шатра, дабы разведать обстановку.

— Ну где нам теперь взять скомороха? Это ж надо, живот у него свело, а нам-то что делать? Ни музыки, ни плясок, ни танцев!

— Давайте Пятушку Кощеева попросим!

— Тогда я сам в кусты побегу.

Марена расправила складки красного сарафана и шагнула в свет костра. Охотники притихли, разглядывая её, Ярослав тут же приподнялся на своей лежанке. Она нервно усмехнулась. Сейчас ей меньше всего хотелось их развлекать. Но нужно через силу, через усталость, стиснуть зубы и улыбаться.

— Если у вас есть музыка, я вам станцую, — сказала она.

Молодой паренёк неумело заиграл на флейте, но один из мужчин замахнулся на него локтем, и музыка стихла.

— А ты начни танцевать, — сказал один из бояр, — а музыка будет.

Рядом с ним сидел Елисей Омелов, изящный, как берёза среди дубов. Странно его было видеть на охоте. Такой, наверное, от вида крови в обморок должен был бы упасть, но нет — сидит, за плечом пищаль, на поясе кинжал, и выглядит глубоко задумчивым.

— Да вы что? — ужаснулся уже знакомый Марене богатырь Добрыня, вырастая рядом с Ярославом. — Ваше сиятельство… да на неё потом ни один приличный мужчина не посмотрит. Ты что, совсем блаженная? Иди спрячься в шатре, дура! И не показывайся на глаза. Тебя ещё за эту поездку люди добрые спросят. Одна среди мужчин! Как ты на глаза потом людям покажешься?

— Как-как? А вот так! — засмеялась Марена, обернувшись вокруг себя, так что полы сарафана взлетели колоколом.

Ярослав глаз от неё не отрывал.

— Весена, — нехотя начал он. — Не думаю, что это хорошая затея.

— Так разве то, что великие мужчины настреляли столько дичи, — не праздник? А в праздник позволено танцевать, — улыбнулась она. — Честь, честь… что мне ваша честь? Я её уже давно потеряла, когда у опального вождя дочерью родилась.

Ответом ей были улыбки, глаза мужчин так пожирали её от макушки до пят.

— А я, когда в Нибзоне-то был, в Маршайской империи, там такие дома есть, что девки в них танцуют до упаду, а если им деньги заплатить… — оскалился рыжий мужик в красном кафтане.

— А ну умолкни! — шикнул на него дед в соболиной шубе. — Танцуй, девонька. Молодость она любит радость.

Марена начала напевать. Звонко, ярко, без слов, одним голосом, переливающимся, как пересвист птиц.

И дед начал хлопать, другие мужчины тоже подхватили хлопки, захлопал Ярослав, играя тяжёлыми перстнями на свету.

«Ах, порядочный, ах хороший…»

Марена звонко засмеялась.

«Все вы одинаковые…»

Добрыня плюнул и ушёл в шатёр.

Марену точно ветер подхватил.

Она вспыхнула, засверкала. Глаза её, волосы, руки… Всё танцевало, всё ткало песнь жизни и смерти. Не нужно было ни свиристелей, ни домры, ни гуслей — её голос и тело высекали музыку из воздуха, как огниво искры.

Не было в её танце пошлости, но была страсть, что жгла глаза и наливала жаром тела и головы. Охотники пьянели без мёда и пива.

Уж и подпевали ей, и ногами приплясывали, желая ворваться в её пляску, но никто не смел…

«Смотри, но не трогай!»— кричало всё в этой женщине.

И она танцевала под хлопки мужских ладоней, косы давно расплелись и били её по плечам и спине. Ветер обжигал колени и бёдра, юбка вздымалась и падала. Трава колола ступни.

Марена шагнула к Ярославу, дикий, осоловелый взгляд князя мгновенно прикипел к ней. Он вскинул руки, будто надеялся поймать. Она хлестнула его по пальцам юбкой и снова понеслась прямо на огонь.

Черноволосая, подсвеченная ореолом красных искр, гибкая, как плеть. Обернулась вокруг себя, бесстыже улыбаясь небесам и охотникам, и вдруг хлопки стихли, точно мир вокруг заледенел.

Марена остановилась, жадно обжигая раскалившимся воздухом губы.

Деревья пригнулись от ветра, и на траву опустился Змей. Охотники ахнули, когда он уложил на траву тушу медведя и две туши рогатых оленей. Тут же обратился юношей, чьи глаза поймали Марену, как силки. Рядом с ним стоял Кощей.

Она вытерла ладонью пот с шеи. Ветер уже холодил промокшую насквозь рубаху, волосы липли к её пламенеющим щекам и лбу. Тёмный взгляд Кощея нашёл её глаза.

Марена сказала:

— Только поглядите, какой костёр мы разожгли, любой вековой ледник растопит. Не боитесь растаять, ваше бессмертие?

— Мы охотились, — брезгливо сказал Кощей, кажется, её пляска пришлась ему не по душе.

— И добычей нашей можно накормить царское войско, — подхватил Змей, улыбнулся. — Почему ты остановилась, прекрасная? Разве мы не достойны танцев?

По лицу его прошла странная судорога, и ясный взгляд угас, стал безразличен и холоден.

— Тебе ещё что-то нужно, брат? — изменившимся голосом спросил он у Кощея.

— Надеюсь, тебе достаточно было воздуха и ветра, Змей. И ты можешь вернуться в свою темницу.

— Я тебе печень выжру, — тут же последовал ответ Змея, но договорить он не успел, как его лицо разгладилось: — Да славно полетали. Спасибо тебе за эту прогулку. Я уже устал быть закованным в цепи… И мечтать о том, как я откушу твою голову, брат.

— Мечтать — это всё, на что ты способен! — заметил Кощей.

— Как только обрету свободу, выгрызу тебя из этих доспех, как черепаху из панциря.

Кощей издал не то шипение, не то смешок:

— Мне, казалось, это очевидно, что ты не способен поступать так, как тебе вздумается. — Кощей поднял руку, и юноша едва успел зло оскалиться, как растаял, вернувшись в свою клетку.

— Разделайте дичь, — отдал приказ Кощей и, убрав руки за спину, направился в шатёр.

Тут же набежали холопы, стало шумно, суетно. Марена хотела было подойти к Ярославу, двинулась сквозь толпу, расталкивая слуг, как заметила странное — Ярослав прочистил горло кашлем, снова прочистил, приглядываясь к своей выпивке. Марену что-то толкнуло, бросило к нему. Она выхватила баклагу, понюхала.

Болиголов! Яд!

— Сколько глотков сделал, князь?

— Три… Ты меня очень отвлекала. — Он снова кашлянул, прочищая горло. — В чём дело, Весена?

— Принести ведро воды! — крикнула она. — Князь отравлен!

Несколько мгновений царило недоумение, пока не гаркнул Кощей:

— Несите воду!

И пока её несли, Ярослав сидел притихший, недоумевающий, а потом резко упал набок, в попытке вдохнуть, посинел, забился в судорогах.

«Проклятье! Ничего у меня нет!»

Неужели снова смерть!

Сердце билось, как птичка в клетке. Вот он лежит, такой крепкий, сильный, красивый, — ещё мгновение, и его не станет.

Прибежал Добрыня и помог держать Ярослава. Сделался тёмный, мрачный. Пальцы так задубели на плечах князя, что, казалось, сломает и себя, и Ярослава от злости, что не уберёг того, чью жизнь должен был хранить, как фамильную драгоценность.

Она зачерпнула кружку воды и, зажав нос, вливала в рот князя. Он захлёбывался. Но Марена вызвала у него рвоту. Потом снова заставила пить.

Вокруг поднялся шум. Заохали, запричитали. Медленно подошёл Кощей и протянул ей пузырёк. Молча.

Марена схватила пузырёк, открыла и, прежде чем вливать князю в рот, понюхала. Руки действовали быстро. Разум дал добро, и настойка уже втекала в рот Ярослава. Его снова вырвало какой-то кислой горечью.

Настойки хватило ещё на раз.

А потом Марена потрогала его тёплый лоб, послушала, как он беспокойно, но дышит, и оглянулась, чтобы сказать спасибо, но Кощея уже не было.

Добрыня и другие гридни подняли Ярослава и унесли в шатёр. Марена хотела было зайти следом, но Добрыня не пустил.