Где-то

24 января 1948 года, утро

Аркадий

Не знаю, сколько мне удалось поспать. Судя по солнцу, не очень много — часа два-три максимум. Разбудили меня одновременно трое: Зверь, Феликс и Коля, громче всех яростно шептавший на ухо: «Живей, живей приходи в себя, ваш-сият-ство! Какая-то невнятная хрень творится!»

Нет, казалось бы, Зверь-то прямо в голове говорит — а поди ж ты, призрак громче получился! Этот факт так меня поразил, что я сразу проснулся и принялся свирепо растирать лицо и трясти головой. Понятнее от этого ничего не стало, мысли словно стукались там внутри друг о друга и падали в кучу-малу.

Мы стояли на каком-то мосту, впереди виднелся блокпост — простенький такой, навес и шлагбаум смешной, чуть ни не палка с кирпичом. А вот за ним, аккурат перегораживая дорогу и весьма неприятно наставляя дуло в нашу сторону, разворачивался ползун, да не просто с пулемётом, а с пушкой. И такой же выезжал позади нас из леса.

Нет, допустим, пожечь пару ползунов для Хотару — дело плёвое. Вон она стоит, приняв вид франкского капрала и больше цели разглядывает, чем слушает, что ей втолковывает надутый человечек в странной форме. И щит на автобус я накинуть могу, и даже прямо сейчас это сделаю, но…

Едрид-мадрид, я понять не могу — что за форма, ни на одну европейскую не похожа? И что это за людишки? И откуда они тут взялись вообще⁈

«А чего тут непонятного, — напряжённо проговорил (истинно призрачным голосом, только для одного меня) Коля, — Это ж пшеки!»

И все мои хаотически мелькающие в голове мысли с чётким «бздынь-нь-нь-нь!» выстроились в чёткий строй. Пшеки! А форма изо всех сил старается изобразить мундиры времён последней мятежной польской республики, столетней давности. Видно, что переделано из гражданских пиджаков какого-нибудь общества или клуба — сверху по-быстрому налепили знаки различия… Но малиновыелосины?… И вот эти перья! И золотые пуговицы размерами чуть не с ременную бляху… На фоне нынешней русской полевой формы выглядит совершенно попугайски. Впрочем, франки вон тоже молодцы — в синем да красном. Стреляй не хочу.

С этими мыслями я уже вышел из автобуса и шагал к блокпосту. Почему? Да потому что мне страсть как хотелось выяснить, что здесь делают ряженые клоунами подданные Российской империи. И откуда у них ползуны. И что это в целом, мать его, такое?

Порадовал меня кадаврогенерал — глазками из-за лобового стекла сверкал так сурово, что старший по блокпосту даже начинал запинаться и поток его «пше-пше-пше» перемежался длинными вставками «э-э-э-э…»

— Чё хочет? — еле слышно спросил я у Коли, неторопливо приближаясь к заливающемуся соловью.

«Радуется, что так быстро приехали. Перепутал с кем-то, похоже. И благодарит за замечательную технику».

Занятно-занятно…

Я остановился против поляка, пытаясь понять, в каком он звании. Впрочем, не всё ли мне равно? Мы же как бы франки? Причём, уверенные в своей высшей цивилизационной роли. Так что…

— Вы говорите по-франкски? — спросил я со всем возможным высокомерием (естественно, по-франкски). Не по-русски же с этим типом разговаривать? А по-польски я уверенно владею только словом «курва», что для развёрнутого диалога явно недостаточно.

Он говорил. С чудовищным шипящим и скрежещущим акцентом.

И, конечно, первое, что я сделал — потребовал сопроводить нас к начальству. Потому что господин генерал ехал, чтобы вступить во владение земельным наделом под названием Глухолазы — городком и прилежащими лесными, водными и пахотными землями. И никак не ожидал, что эта территория будет занята кем-то ещё!

Кадаврогенерал не подвёл, свирепо тараща глазки на блокпост, так что поляки (числом три) немного растерялись.

— А как же господа из ордена «Возрождённых Тамплиеров» уверяли, что сии земли никому не интересны… — сказал ещё один.

И тут тамплиеры, значицца! Не знаю, тот же это орден, из которого очкастый Александр был, или другой, но сам факт, что рыскают они не только по югам, а уже и у самых границ Российской империи, меня изрядно приводил в досаду.

Видя недовольство господ-цивилизаторов, караульные засуетились и выкатили из-за ёлок мотоцикл.

— Сбрашек сопроводит вас до начальства! — заверил нас старший.

— Только машину с дороги уберите, — изобразил снисходительный жест я, — не думаете же вы, что господин генерал согласится трястись по канавам?

— А? Да-да! — и он зашипел на второго подчинённого, чтоб тот бежал и дал ползуну сигнал освободить проезд.

— Садись за руль грузовика, — пользуясь общим гвалтом, сказал я Хотару. Так ты и себя, и автобус сможешь щитами прикрыть. А я легковушку поведу и поговорю с их начальником. Разобраться надо, что за ерунда тут творится. Коля со мной, если вдруг сквозь стену быстро мелькнуть.

Хотару страшно не хотелось выпускать меня из поля зрения, но препираться прилюдно — тоже не вариант, так что, скрепя сердце, она согласилась.

Ползуны неожиданно развернулись и пристроились в хвост нашей колонны — как сказал старший блокпоста:

— Почётный караул! Всё равно им через полчаса минут ехать на парад, так что пусть окажут вам честь.

Не могу сказать, что был крайне рад такой чести, но теперь ещё и с парадом вопрос появился. В общем, сидел я за рулём, исполнен дум. Ехать, впрочем, оказалось недалеко — минут десять, до тех самых Глухолаз (или Глухолазов, хрен их знает). Ползуны аккуратно обогнули нашу колонну, остановившуюся на площади у городской управы, и потарахтели дальше.

— И куда они, я не понял? — спросил я у мотоциклиста сопровождения.

— Они отправляются на парад, господин офицер! Парад, извольте знать, состоится в полдень в Нысе. В столице нашего воеводства! — последнее он сказал с гордостью.

— Воеводства Нысского, полагать надо?

— Точно так! Обождите, я узнаю, тут ли начальник.

Пока мотоциклетчик бегал в управу, я открыл генеральскую дверцу и негромко велел:

— Сидишь тут, изредка оглядываешься по сторонам. Если кто подойдёт к машине, поглядывать на него злобно и шевелить губами, будто ругаешься.

Тут хлопнула дверь управы, и провожатый закричал:

— Начальник на месте, приглашает!

— Непременно, господин генерал, — сказал я с лёгким поклоном и захлопнул дверь.

— А вы разве один пойдёте? — слегка растерялся провожатый.

— Не думаете же вы, что такие вопросы его превосходительство решает лично⁈ — уничижительно посмотрел я на поляка и дёрнул подбородком: — Ведите!

Пришлось подниматься на второй этаж, к массивным дверям, с которой недавно была содрана табличка (довольно крупная, потому что в Германской империи слова для глубинки обычно длинные, да с переводом на местный преобладающий в использовании язык) и вместо неё присобачена табличка помельче (вокруг виднелись полосы светлой, не «нагоревшей» от света краски): «Глухолазский подвоевода Воеводства Нысского» — всё это по-польски, естественно. Более того — на «независимой» польской латинице, так что должность я ещё худо-бедно разобрал, а на имя и время тратить не стал. Провожатый, естественно, мой сосредоточенный взгляд увидел и разъяснил «для франка»:

— Пан подвоевода Богдан Тряшельский. А вас как объявить?

— Я сам себя объявлю. Дверь закройте. Снаружи.

— А! Прощенья просим! — расшаркался провожатый и исчез. А я под растерянным взглядом пана Тряшельского прошёл к столу (ещё бы — обещали генерала, а явился лейтенант!), сел в кресло, кинув кепи на стол перед собой и тяжело посмотрел на подвоеводу:

— Садитесь, пан Тряшельский. Рассказывайте. И помните, что исключительно от ваших показаний зависит, останетесь вы подвоеводой в этом городе или нет! — Заметьте, ни словом не соврал.

Польский гонор как-то незаметно испарился из важного пана — возможно, у него для таких случаев специально дырочка в правом боку есть? Я усмехнулся этой мысли и подбодрил его, сочиняя на ходу:

— Никто не винит вас. Пока. Вы, сами того не зная, стали жертвой в игре больших игроков. Но, честно вас скажу, остались считанные часы до того, как вас сметут с доски. Вы мне нравитесь, пан Богдан, — ну тут соврал, да, — у вас благородное лицо и манеры аристократа, — тут подвоевода снова приободрился и даже приосанился, — но я должен владеть всей полнотой информации для того, чтобы хоть как-то привести текущую ситуацию к благополучному финалу. — И тут, заметьте, снова ни словом не соврал!