— Если всё-таки зарежешь, — сказал я, — когда он придёт, скажи: я делал все что в моих силах. Но он сам не дал четких указаний, поэтому я мог делать все что мог, не в ту сторону.

Микула моргнул.

— А в какую?

— В твою.

Я сглотнул. Лезвие царапнуло кожу, и я закрыл глаза готовясь к очередной смерти. А говорят, что я не умею умирать. Сейчас будет уже третий раз, я в этом деле профессионал.

— И пусть моих не трогает. Они уже один раз умерли из-за меня. Хватит с них.

Микула зажал мой рот свободной рукой. Нож чуть не выпал из его дрожащей руки.

Леонтий больше не выдержал.

— Кровь друга уже взял, — сказал он. Голос у него звенел так, что даже корни будто притихли. — Теперь жизнь хочешь? Христос Себя отдал, мальчик. Себя! Не друга, связанного под нож положил.

Микула вздрогнул.

— Я не...

— Ты сейчас не волхвом станешь. Ты станешь тем, кто потом всю жизнь будет знать о себе – он предатель и сволочь.

Микула замер. Слёзы уже давно текли у него по лицу. Нож дрогнул и опустился. Микула согнулся, будто его ударили в живот.

— Не могу. Я не могу! Но я должен… Но я не могу…

Микула выдохнул слово Рода. Корни не отпустили. Он прошептал другое слово. Не то первое, а короткой е сухое, похожее на тихий кашель. Корни ещё несколько мгновений держали меня, будто проверяли: правда ли выбор сделан, или мальчик просто испугался последнего движения.

Потом один корень сполз с груди, другой отпустил запястье, третий ушёл в снег, будто его и небыло. Я упал вперёд, на руки. Правая ладонь взорвалась болью. Кровь из разреза попала на кору и снег. Та самая царапина, которую Перводрево только что закрыло, снова раскрылась. Не широко, примерно а толщину ногтя.

Сок выступил второй раз, смешался с кровью и впитался в кору.

— Не тебя, — вдруг громко и решительно сказал Микула

— Что?

— Меня.

Он поднял сулицу. Я сначала не понял, откуда она у него. Потом вспомнил: всё наше железо лежало рядом, у корня, где мы спали. Сулица была тяжелая, дубовая с тёмным листообразным наконечником.

Микула держал её обеими руками и протягивал мне.

— Нет, — сказал я. – Ты что, совсем сдурел?

— Надо.

— Тогда делай сам. Я на такое не подписывался.

— Я не достану. Не смогу пробить свое тело достаточно глубоко и вонзить лезвие в кору.

— Достанешь, - буркнул я уже подозревая, что этого квеста мне никак не отвертеться.

— Нет. Надо не в сердце. Сбоку, под ключицу. Через меня — прямо в рез на коре. Чтобы кровь пошла в дерево, а не в снег. Сам я либо промахнусь, либо убью себя раньше, чем Перводрево примет.

— Откуда ты все это взял?

Микула положил ладонь на кору и поморщился, будто кора треснула его током.

— Оно показывает не словами.

Я жалобно посмотрел на Леонтия.

— Скажи ему. Он какую-то херню задумал.

Священник долго молчал.

— Я не могу благословить это.

— Вот! - я ткнул пальцем в призрака. – Понял, пацан???

— И не могу запретить ему отдать себя. Жертва себя во имя других угодна Господу.

Мне стало холодно.

— Как у вас все… хитровыкручено, — рявкнул я. — Один Бог, двадцать семь богов — все желают только одного! Жертвы! Да, жертвы разные! Но без них никуда, так?

Леонтий побледнел, насколько мог побледнеть мёртвый.

— Думаешь, я не хочу его остановить?

— Так останови.

— Не могу. Это его выбор. Его судьба и его душа.

Микула умоляюще посмотрел на меня. Слёзы высохли на его щеках, но губы всё ещё дрожали.

— Я не хочу умирать, - сказал он.

— Тогда не умирай. Плюнь на это все. На древо это, на своего деда, на Рода, который требует от детей такого…

— На больную деревню, - продолжил Микула. – На тех воинов, с которыми мы схлестнулись на холме. Ведь они тоже, скорее всего, заразились. И теперь несут морановскую проказу в мир. Сколько людей умрет, если я не сделаю этого?

Я замолчал. В этом одном он был прав. И это одно перевешивало все остальное. Микула протянул мне сулицу.

— Помоги. Не как палач. Как друг, который довёл и не бросил.

Я не взял. Передо мной стоял не волхв, не избранный, не будущий сосуд Рода. Просто мальчишка, который начал с чужой крови и теперь пытался не закончить чужой смертью. Вчера я держал меч у его горла и считал это хорошей идеей. Тогда я решил за него, а сегодня он решал за себя сам.

Я взял сулицу. Критически осмотрел. До копья Судьбы явно не дотягивает. Древко было холодным и тяжелым, но не слишком длинным, а листовидный наконечник казался маленьким и смешным, а не грозным и опасным.

— Куда? – спросил я хмуро.

Микула выдохнул, будто именно этого слова и боялся сильнее всего. Он подошёл к стволу. Теперь нож легко вошёл в кору без скрежета и без сопротивления. Микула вырезал рез Рода короткими движениями. Рука дрожала, но дерево уже не сопротивлялось. Из разрезов пошёл сок — густой, тёплый, чуть зеленоватый. Запахло мокрой землёй и живой древесиной.

Микула разрезал себе ладонь глубже, чем до этого. Кровь пролилась на кору и сок потянулся к ней.

Он стал спиной к Перводреву спиной и положил правую руку чуть ниже ключицы, сбоку.

— Сюда. Не в сердце.

— Ты точно уверен, что без этого никак? Может, найдем какого-нибудь кролика…

— Давай, - не стал слушать меня парень и крепкозажмурился.

Я поднял сулицу. Руки дрожали. Правая — от свежего разреза, левая — от ожога, проказы и слабости, обе — от осознания того, что я сейчас должен был сделать.

Наконечник не слушался. Я не сразу попал туда, куда он показал. Рука съехала и жало сулицы скользнуло по ткани. Микула сам взял древко ниже моей ладони и поправил.

— Сейчас, — сказал он. — Делай уже, пока я не передумал.

Сулица вошла в него под ключицей, сбоку, и глубоко вонзилась в дерево. Микула закричал. Крик ударил по стволам. Снег осыпался с веток. Корни Перводрева поднялись и обвили его ноги, бёдра, плечи, удерживая тело, чтобы вес не разорвал рану. Кровь пошла по древку. Сок Перводрева потёк навстречу. На резе Рода они смешались.

Я отпустил сулицу. Парень висел пришпиленный ею к дереву и истекал кровью. Этот кошмар будет сниться мне годами. Если, конечно, они будут у меня, эти годы.

— Сними, — хрипнул Микула.

Я поднял голову и посмотрел в его лицо.

— Сними... ошибся... я ошибся...

Его тело било дрожью. Корни держали крепко. Глаза закатились, потом снова нашли меня. Волосы у виска посерели. Одна прядь стала белой прямо у меня на глазах.

— Не хочу... — выдавил он. — Не хочу быть волхвом... добей... сними...

— Микула…

— Не получилось... ничего не получилось... они тянут...

— Кто?

Он захлебнулся криком.

— Все... двадцать семь... каждый за своё...

Под кожей на груди вздулись тонкие жилы и разошлись в разные стороны, будто тело тянули изнутри крючьями. Я схватил древко сулицы.

— Нет, — крикнул Леонтий. – Не делай этого!

Я потянул, но сулица не вышла. Не потому, что дерево держало или она вросла в тело Микулы, а потому что Леонтий схватил древко обеими руками и толкал его вперед. Его пальцы были почти плотными. Сквозь них всё ещё проходил свет, но древко они удерживали. У Перводрева Леонтий даже отбрасывал тень. И этого ватило, чтобы удержать мою руку.

— Отойди! — рявкнул я.

— Нет.

— Он просит!

— Он просит смерти, потому что больно! Это простительная человеческая слабость! Христос на кресте тоже просил!

Микула снова закричал.

Я рванулся всем телом. Леонтий сорвался с древка не как человек, а как тень, которую порвали ветром. Но сулицу он удерживал достаточно долго. Корни уже поднялись выше. Кора вокруг спины Микулы потемнела от его крови.

Я схватил нож. Не помню, как, просто он оказался у меня в руке.

Микула хрипел. Уже не кричал, а хрипел и просил:

— Добей... пожалуйста... я не могу... не могу...

Я подошёл к нему. Запрокинул его голову, чтобы открыть горло. Вчера я держал у его горла меч, чтобы спасти его от Боряты, теперь держал нож, чтобы спасти его от боли.