— Они пойдут за нами, — сказал Микула.

— Да.

— Их много.

— Я заметил. И что? Если бы было мало, ты бы всех убил?

Грек на дне лодки закашлялся. Руки у него всё ещё были связаны. Я перерезал верёвки. Он сел, поморщился, коснулся креста на груди и сказал на ломаном, но понятном русском:

— Леонтий.

— Это имя или кашель?

Он посмотрел на меня одним заплывшим глазом.

— Имя.

— Грек?

— Ромей.

— Мне сейчас не до географии.

— Спасибо. Я думал уже все. Призывает Господь к престолу милостью своей.

Я усмехнулся. Избитый, связанный, почти принесённый в жертву, а всё туда же. Одно слово – миссионер.

— За что тебя?

— За проповедь.

— Удачная была?

— Судя по молоту — как раз в тему.

Микула сидел напротив, тяжело дышал. На щеке у него была кровь. Не его, кажется. Руки тряслись.

— Волхв? — спросил я.

— Жив, — сказал Микула.

— Жаль.

Леонтий хмыкнул.

— Твой мальчик ударил его молотом.

— Не мой мальчик.

— А чей?

— Свой собственный. Нам просто по пути.

Микула тихо сказал:

— Он почти разбил мне голову. Я резал верёвки, а он услышал. Молотом ударил в землю рядом. Если бы не он...

Парень кивнул на Леонтия.

Грек пожал плечом и тут же поморщился.

— Руки связаны были, не ноги. Я упал ему под колени. Мальчик ударил.

— И не добил?

Микула сжал кулаки.

— Я уже поднял молот. Он лежал. Голова рядом. Ударить было легко.

— И?

— Рука не пошла.

Леонтий покачал головой.

— Рука пошла. Ты сам ее остановил. Своим желанием. Я вижу в тебе искру Господню.

Микула отвернулся.

— Я уже убивал недавно.

— И что? — спросил Леонтий. – Главное, тебе это претит. А при крещении все старые грехи будут смыты.

— Хватит, - сказал я резко. Еще здесь мне этого опиума для народа не хватало. Насмотрелся и наслушался на попов еще в своем мире. Еще в детстве, когда мама… впрочем, сейчас не важно.

Грек хотел ответить, но промолчал. Умный. Или просто сил не было спорить.

За нами на воду выходили лодки. Одна. Вторая. Пятая. Потом я перестал считать. И откуда столько? У причала было меньше.

— Что у них за деревня? — спросил я, гребя коротко, чтобы не задеть льдину.

Леонтий сплюнул кровь за борт.

— Днём кланяются светлому бесу. Ночью — тёмному.

Микула вскинул голову.

— Белобог не бес.

— Бес, - Леонтий коснулся креста. — Для меня всякий бог, который принимает кровь связанного человека, не Бог, а бес.

Микула замолчал. Не согласился, но замолчал.

— Они правда верят в обоих? — спросил я.

— Они верят в плату. Белое лицо даёт урожай, детей, солнце, добрый день. Чёрное берёт то, что задолжали за все это.

Лодка ударилась о льдину. Я оттолкнул багром. Течение потянуло нас быстрее. Берег пошёл назад. Деревня — тоже. Но погоня не отставала.

Деревенские гребли зло. Кто-то кричал. Кто-то бил багром по воде. На носу первой лодки стоял бородатый хозяин с топором.

— Они не отстанут, — сказал Леонтий.

— Знаю.

Микула посмотрел на тёмную воду впереди.

— Догонят ведь…

— Нет, - сказал я. – У меня есть план.

Микула хотел спросить какой, но лодку ударило боком о льдину, и разговор кончился. Днище скрежетнуло так, будто кто-то провёл ножом по зубам. Леонтий схватился за борт, Микула — за молот, я — за весло. Река несла нас вниз.

За спиной кричали деревенские. Их лодки шли следом, чёрными щепками на тёмной воде. В первой стоял бородатый хозяин с топором — тот самый, который ночью кормил нас кашей и улыбался, будто хлеб сам родился у него в руках от переизбытка доброты.

Теперь он орал:

— Верните плату!

Голос у него был сорванный, злой, почти испуганный. Вот и вся доброта. Плату. Не человека.

Леонтий поднял разбитое лицо.

— Они не отстанут.

— Пока не отстают, — сказал я. — Есть разница.

Река сужалась. По краям лёд держал воду, как челюсти. Впереди, за мутной полосой тумана, стучали брёвна. Артель была там, ниже, у изгиба: плоты, багры, люди с кнутовищами и привычкой считать чужие руки добычей. А между нами и артелью вода вдруг стала другой. Ломаной.

— Топляк, — сказал Микула.

Я увидел: поваленные деревья, коряги, полузатопленные брёвна. Одни лежали поперёк течения, другие торчали из воды чёрными рёбрами. Между ними река билась, шипела, крутилась, затягивала пену под лёд. Где-то там были проходы. Узкие. Тёмные. Неправильные.

Сзади деревенские приближались. Впереди ждал коварный топляк.

— Обходим? — спросил Микула.

— Не успеем.

— Тогда нас разнесёт.

— Нам повезет, - уверенно усмехнулся я.

Леонтий перекрестился.

— У вас тут так все решения принимаются?

— Только удачные.

Я направил лодку к тёмному разрыву между стволами. Микула побледнел.

— Левее.

— Там бревно.

— А правее коряга.

Мы вошли в топляк.

Сразу стало тесно. Вода дёрнула лодку, ударила в бок. Слева скользнул мокрый ствол, справа торчали сучья, похожие на пальцы утопленника. Я оттолкнулся веслом. Дерево подалось, но не туда. Лодку крутануло.

— Левый борт!

Леонтий навалился, Микула ударил молотом по торчащему суку. Сук треснул, но лодку уже тянуло боком. Полузатопленное бревно я увидел слишком поздно. Днище налетело на него с глухим, тупым звуком. Лодка встала, на одно мгновение, потом перевернулась.

Холод ударил так, что мысли рассыпались.

Меня протащило под лодкой. Что-то ударило по плечу. Я открыл рот и хлебнул тёмной ледяной дряни. Сверху мелькнули стволы.

Микула был рядом. Глаза открыты, волосы липнут к лицу, рот в беззвучном крикке. Его тянуло под брёвна. Леонтий бился дальше, цеплялся за перевёрнутый борт, но течение крутило его как тряпку. Я попытался плыть к Микуле. Не смог, вода оказалась сильнее.

В старой жизни я боялся не воды. Я боялся лежать неподвижно и ждать, пока за тебя решат, жить тебе дальше или нет. А здесь тело билось, тянулось, рвалось — и всё равно проигрывало. Свобода движений оказалась не спасением, а только более честным способом подохнуть. Но я плохо умею умирать.

Сучья царапнули лицо. Запястье застряло между ветками. Я дёрнулся. Боль вспыхнула белым. Воздуха не осталось. И тут я увидел проход. На три локтя правее того бревна.

Там вода не пенилась. Не билась. Шла ровной тёмной жилой между двумя стволами. Если бы я вошёл туда под другим углом, лодку бы протянуло.

Если бы. Любимое слово покойников. Внутри шевельнулась сила рыжего. Тёплая даже в ледяной воде. Я понял, что могу. Не просить у времени. Не торговаться. Заплатить Числобогу тем, что уже украл.

Я потянулся к чужой жизни внутри себя.

И потратил.

Мир рвануло назад. Откат. Всего на пару минут, но этого хватит.

Вода ушла из лёгких, но вкус остался. Удар днищем ещё не случился, но тело уже помнило, как ломается о холод. Леонтий снова сидел на дне лодки. Микула снова держался за молот.

А впереди был тот топляк.

Микула резко повернул голову ко мне. Будто почувствовал. Конечно, почувствовал, зараза маленькая.

— Ты...

— Молчи.

Я вывернул весло вправо.

Лодка пошла не в тот проход, куда я вёл её сначала, а в узкую тёмную жилу между стволами.

— Там же... — начал Микула.

— Там можно.

— Откуда ты знаешь?

— Подсмотрел.

Леонтий посмотрел на нас обоих.

— Что?

— Держи борт, ромей.

Он хотел спросить ещё, но топляк вошёл в нас зубами.

Я толкнул лодку под углом, пропустил левый ствол почти вплотную, ударил веслом по коряге, дал течению развернуть нос и в последний миг пригнулся: мокрая ветка просвистела над головой.

Микула вскрикнул, но не от страха. От понимания. Леонтий выругался на своём языке.

Лодку протянуло между брёвнами. Днище чиркнуло, но не встало. Правый борт ударился о сучья. Я услышал треск, но не смертельный. Нас бросило вперёд, потом влево, потом вода вдруг стала шире и спокойнее.