Леонтий тихо перекрестился. Женщина повернула к нему голову.

— А этот чужим словом пахнет. Кисло. Чужой верой. Чужой силой.

— А ты гнилью, — сказал Леонтий.

Она рассмеялась. Смех был звонкий. Девичий.

Я шагнул ближе.

— Кто ты?

— А какая тебе разница? Я могу ему помочь, - женщина кивнула на Микулу. – И тебе. И даже этому, кислому.

Микула на моих руках застонал. Женщина перестала смеяться. Подошла на шаг.

Теперь я увидел: за её спиной тянулась тропинка. Чистая. Сухая. Без единого следа. Снег по краям лежал ровно, будто его вымели веником. Из-за елей поднимался дымок. Тонкий и прямой, как нитка.

Леонтий тоже увидел все это. Странно. Еще минуту назад ни тропинки ни дыма не было. Задолбала эта мистика.

— Тут кто-то живёт?

Микула открыл мутные глаза.

— Нет...

Слово вышло почти без звука.

— Но дым есть, — сказал Леонтий.

- Как ты нас нашла? – спросил я. – Или просто гуляла?

- По запаху, - усмехнулась женщина. – Его агония на половину леса разит. Мудрено было не найти.

Микула попытался что-то сказать, но закашлялся и обмяк. Женщина протянула руку. Не к нему, а ко мне, ладонью вверх Пальцы были старческие, но ухоженные, красивые и чистые.

— Идёмте, — сказала она. — Пока он ещё ваш.

Женщина терпеливо ждала. Не торопила. Не уговаривала. Просто стояла среди зимнего леса с корзинкой в руке и улыбалась так, будто мы уже давно опоздали к обеду.

Леонтий тихо сказал:

— Не нравится мне это.

— Мне тоже.

— Но пойдёшь.

— А у тебя есть другая тёплая изба на примете? Здесь парень точно загнется.

Он промолчал и мы пошли. Микулу практически несли взяв под плечи. Его ноги волочились по снегу, он даже не пытался их переставлять.

Тропинка за женщиной была чистой, удобной и ровной. Такие дороги как правило и ведут к большим неприятностям. Но идти по ней было приятно, не то что по зимнему лесу, перебираясь через поваленные стволы и продираясь сквозь колючие заледеневшие кусты.

Женщина шла впереди е оглядываясь. Знала, что мы не свернём.

Изба показалась между елями сразу. Будто ждала, когда мы моргнём.

Маленькая. Низкая. С крышей без снега. Из трубы поднимался дым — тонко, ровно, прямо вверх, как на картинке У порога лежал чистый половик. Поленница сложена так ровно, что хотелось пнуть её просто из принципа. На окнах висели связки трав, сухие, аккуратные, без пыли. Все уютно до дрожи.

Женщина толкнула дверь плечом.

— Заходите. Гостями будете.

Внутри было тепло. Так тепло, что мгновенно захотелось спать.

Пахло хлебом, печью, травами, мёдом и ещё чем-то сладковатым. Возможно, медом, возможно чем-то, чего не было в моем мире, потому я и не смог определить.

Изба была чистая. Ни пыли. Ни паутины. Ни копоти на балках. Пол вымыт. Лавки выскоблены. Посуда блестит. На столе хлеб под белоснежным полотенцем. Вода в глиняном кувшине прозрачная, будто дистилированная.

— Клади мальчонку сюда, — сказала хозяйка, показывая на лавку у печи.

— Сначала скажи, что сделаешь.

Она посмотрела на меня с укором.

— Спасу. Ты же за этим пришёл.

— Я пришёл, потому что он умирает.

— Вот именно.

— Цена?

Женщина улыбнулась.

— Всему есть цена, тебе ли не знать, меровский.

Я замер. Леонтий тоже, хотя и не понял, по нему было видно.

— Откуда ты знаешь?

— Ты в мою избу вошёл, моим воздухом дышишь, мальчонку хворого в руках несёшь, а всё думаешь, что тайны при тебе остались? Глупый, наивный мальчик.

Микула захрипел. Спорить стало некогда.Я положил его на лавку.

Хозяйка сразу изменилась. Она перестала быть смешливой старухой с корзинкой и стала руками. Быстрыми, сухими, точными. Разрезала мокрую одежду, растёрла грудь какой-то вонючей, но не противной мазью, сунула мне в руки горячий камень, чтобы держал у ног. Леонтию велела подать воду. Тот хотел отказаться, но она цыкнула так, что он подчинился раньше, чем вспомнил про гордость.

— Рот открой, — сказала она Микуле.

Он не открыл. Она щёлкнула пальцами у его губ. Микула открыл. Ведьма влила ему в рот тёмный отвар. Я схватил её за запястье.

— Что это?

— Горькое.

— Я спросил не вкус.

— А я ответила по сути. Хорошее лекарство сладким не бывает. Нужно чтобы больной сам захотел скорее выздороветь, и больше не пить такой дряни.

Леонтий понюхал чашу, поморщился.

— Травы.

— И что-то ещё, — добавил я. – Что?

— А ты всё хочешь, чтобы в лекарстве только водица была? Тогда водицей и лечись. Говорят, некоторые так делают. А другие и вовсе испражнениями, хи-хи… Долго, правда, не живут.

Микула сильно закашлялся. Так, что выгнулся на лавке. Я прижал его плечи. Леонтий держал голову. Хозяйка наклонилась над ним и вдруг вдохнула.

От груди Микулы поднялся пар. Тонкий, мутный, серо-жёлтый. Он тянулся к её губам, как дым к трубе. Женщина втягивала его медленно, с наслаждением. Улыбка расползалась по лицу. Морщины разглаживались. Глаза становились ярче.

Я чувствовал руками, что жар из тела Микулы уходил. Лоб его уже не пылал так страшно. Дыхание стало ровнее. Пальцы перестали судорожно скрести лавку.

— Что ты делаешь? — спросил Леонтий.

Хозяйка не оторвалась сразу. Сначала вдохнула ещё. Потом облизнула губы.

— Ем.

В избе стало очень тихо.

— Что? — сказал я.

— Болезнь ем. Жар. Ломоту. Дрожь. Гнилой холод из костей. Вкусное… Река, молот, хворь, страх, чужие тропы. Прямо пир.

Микула тихо выдохнул и провалился в сон. Не в бред. В настоящий, спокойный сон. Нормальный, человеческий сон без метаний, хрипов и агонии. От этого стало как-то страшно.

Хозяйка подняла руки над ним. Пальцы у неё зашевелились, будто она перебирала невидимую пряжу. Сначала я подумал, что это очередное бормотание над больным, но потом одернул себя. Бабка уже доказала, что не простая шарлатанка. Потом я увидел: в воздухе вокруг Микулы действительно что-то было. Тонкие мутные нити. Комки серо-багрового жара. Тёмные крошки боли, прилипшие к коже, к дыханию, к волосам. Она выхватывала их из воздуха щипками и отправляла в рот. Иногда пальцы проходили прямо сквозь тело Микулы — в грудь, в бок, под рёбра. Кожа не рвалась. Крови не было. Микула даже не вздрагивал. Наоборот — лицо его разглаживалось, как у ребёнка, которому наконец перестали сниться волки.

— Не трогай его внутри, — сказал я.

— А снаружи его кто угодно потрогает, — ответила она. — Внутри грязь сидит. Внутри и чистить надо. Не учи ученую.

Она провела ладонью над его животом и резко выдернула что-то невидимое. На её пальцах повисла дрожащая серая капля. Хозяйка втянула её губами и довольно прикрыла глаза.

— Ох, молот-то злой был. Не его. Совсем не его. Вон, как всю его внутреннюю исковеркал. Еще бы один удар, и не дошел бы сюда малец. Ох, не дошел бы…

Микула во сне едва слышно выдохнул. Хозяйка повернулась ко мне.

— Теперь ты.

— Не надо.

— Надо. Ты весь как мешок с побитым стеклом. Ходишь и звенишь.

Она шагнула ближе и повела руками вокруг моей груди, плеч, лица. Я сжал нож, но пальцы вдруг разжались сами. Не от слабости. От облегчения. Она будто выхватывала из воздуха вокруг меня невидимых мух. Щипок — и уходит ломота из плеча. Ещё щипок — легче дышать. Наконец, нормально заработала рука и даже думать стало как-то легче. Потом её пальцы вошли мне под рёбра.

Вошли. Прямо сквозь кафтан, кожу и мясо. Я должен был заорать. Но не заорал. Это было не больно. Это было почти приятно. Как если бы кто-то нашёл внутри старый гнойный занозный узел, к которому ты уже привык и почти не замечаешь, и вытащил его одним движением. Хозяйка причмокнула, облизывая пальцы.

— У тебя вкус тяжёлый. Много старого. Много злого. Болезни мало. Жаль.

— Не копайся там. Мало ли что вытянешь.

— Поздно сказал.

Она выдернула из моей груди что-то чёрное, похожее на мокрый волос.