— Роооооод!

Знак зашипел. Кровь Радима в бороздах почернела, пошла пузырями. Запахло мокрой золой. Курганы замолчали не сразу. Сначала остановились ближайшие к Микуле мертвецы. Потом те, что держали меня. Потом дальние.

Мёртвые начали уходить. Нет, они не убегали в панике, а шли степенно, почти торжественно. По пути подбирали свои отвалившиеся кости и помогали застрявшим неудачникам.

Мертвец, который держал моё горло, разжал пальцы и пошёл прочь. Я упал на колено глотая морозный и такой вкусный воздух. Метка меры молчала, но уже не была пустой и холодной.

Микула тоже упал. Не от раны — будто из него вынули распорку, державшую спину. Я успел поймать его за ворот.

Глаза у него были открыты, но он явно не понимал, где мы, кто я, и кто такой он сам. У парня был сильный шок. На ладони вокруг пореза кожа посерела тонким кольцом. Тёмная жилка под ухом на миг стала почти чёрной. Потом снова посерела.

Леонтий стоял прозрачнее обычного.

— Тебя задело? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Звало.

— В курган?

— Нет. Не знаю. Как объяснить… Чтобы такое понять, нужно быть уже мертвым.

Больше он ничего не сказал.

Немира я нашел не сразу.

Сначала ушли последние мёртвые. Потом на земле осталась куча крови, разорванной овчины и тела. Он лежал лицом вниз. Плечо вывернуто. Бок раздавлен. Шея под неправильным углом.

Микула хотел подойти, но я остановил.

— Не надо. Здесь ты уже не поможешь.

Он всё равно обошёл меня и сел рядом с Немиром на колени. Лица не коснулся. Только положил ладонь на снег возле плеча. Потом снял с пояса свой маленький нож — тот, что взял для трав, верёвок и крови. Положил рядом с Немиром. Посмотрел на тело, и взял нож обратно.

— Н-нельзя, — сказал он глухо. — Нам ещё...

За курганным камнем застонал Радим. Живой, иуда. Мёртвые его изодрали, но не добили. Лицо полосами, грудь пробита, рука висит на обрывке кожи.

— Княжич... спаси...

Я подошёл и приставил нож ему под подбородок.

— Почему?

Радим сглотнул кровь.

— Морановичи…

— Это и так понятно. Сколько ваших на дороге?

— Много... И не только наши… Сами морановичи… велесовичи…

— Как ты узнал, где нас ждать?

— След... широкий. Мор. Поп. Мальчишка. Немой. Сани с черепом... Вас многие видели… на дороге… Я не знал… нас много… везде ищем…

Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.

— Таким следом... только слепого не привести…

— Ты присягал Меровичам.

— Слова... живым. Кость... Моране.

— Курганы должны были убить нас?

— Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…

Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.

Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.

Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.

Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.

Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.

— Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.

Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.

Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима — отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.

Микула попытался сказать что-то над Немиром.

— И-именем Р-рода...

Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.

— П-пусть...

И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.

Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.

Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.

Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.

Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.

- Хорошая лошадка, - сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.

Микула сел впереди. Я — сзади, держа его одной рукой, а повод второй. Леонтий шёл рядом. Теперь старые курганы были для нас безопасны, и мы пошли на прямик. До Перводрева оставалось меньше двух дней пути.

Костяной знак Мораны Микула бросил в раскрытый курган перед уходом. Земля под ним просела и сомкнулась.

Уже вечером, когда курганы остались за спиной, Микула полез в карман за сухой тряпкой для все еще кровящей ладони. Медленно вынул руку. На ладони лежал костяной знак.

Тот самый, только чистый. Белоснежно белый, без малейших следов крови. Лишь в самой глубокой борозде темнела тонкая чёрная нить.

К утру костяной знак никуда не делся. Микула всю ночь держал руку у кармана, в котором он лежал. Не спал — сторожил. Я тоже почти не спал и слушал лес, Леонтия и дыхание Микулы. На рассвете он сам вынул знак и положил на снег.

Бледная костяная пластина легла между нами. Чистая, без крови Радима, без земли из кургана. Только в глубокой борозде тянулась тонкая чёрная нить.

Вечером Микула уже нашёл его у себя после того, как бросил в раскрытый курган. Тогда он только смотрел и не мог выговорить до конца: “Я... я бросил...”

Я присел рядом.

— Ещё раз?

Микула кивнул. Голос у него был глухой:

— Надо знать.

Я взял знак двумя пальцами. Холодный и слишком лёгкий. Сначала я просто швырнул его в снег между корнями.

Через пару минут Микула облегченно выдохнул. Потом дёрнулся, как от укуса. Знак лежал у него на колене. Я взял его снова. Выкопал ножом ямку под еловым корнем, положил туда кость, завалил снегом, землёй и камнем. На камень наступил сапогом.

Через полсотни шагов Леонтий сказал:

— У мальца рукав шевелится.

Микула побледнел. Я схватил его за руку, вывернул наружу ткань. Знак выпал в снег.

Третий раз я ударил по нему обухом топора. Кость треснула. Я ударил ещё. Осколки разлетелись по насту. Через минуту пластина снова лежала у Микулы под ремнём. Целая будто никто ее не ломал. Только чёрная нить стала чуть толще. Микула посмотрел на знак, как на личного врага.

Он повернул ладонь. Вокруг вчерашнего пореза серое кольцо не исчезло. Тонкое, почти незаметное, но живое. Если нажать, кожа белела не сразу.

— Связь. Он теперь связан со мной… вот в чем дело… а я – с ним.

Он коснулся пальцем края знака, но тут же отдёрнул руку.

— Я перебил кровь Радима на знаке своей. Я думал — очищаю.

— Ты и очистил.

— От него. Не от неё. Не от Холодной Бабы.

Он поднял глаза.

— Морана теперь держит не Радима. Она держит меня… Разбить нельзя. Закопать нельзя. Выбросить нельзя. Кость можно сломать. Связь — нет. И связь восстановит кость.

— Кто может порвать эту твою связь?

Он сглотнул.

— Род. Если дойдём.