Волков мы не трогали. Микула запретил.

— Они не сами, — сказал он.

— Они на нас напали.

— Их гнали.

— Меня тоже много кто гнал. Это не всегда оправдание.

— Для них — оправдание.

Спорить с мальчишкой, который только что убил человека из милосердия, было глупо. Я не стал. Головы я рубил сам. Топорик плохо подходил. Нож ещё хуже. С первого удара не получалось. Кость твердая. Шея — не верёвка. Топорик – не мясницкий тесак и не колун. Маленький и легкий. Когда рубишь мёртвому голову не на плахе, а в снегу, всё становится некрасивым: волосы, хрящи, кровь, мерзлая ткань, мокрая шерсть воротника. Руки по локоть в крови.

Микула сначала отворачивался. Потом перестал.

Серошапого и Ратшу мы столкнули в промоину. Головы — следом. Засыпали снегом, ветками и мерзлой землёй, которую удалось наковырять ножом. Мало. Плохо. По-свински.

Но лучше, чем оставить их просто так.

Последним оставался рыжий.

Тело я уже столкнул вниз. Голова лежала на краю промоины, бородой в снег. Я собирался сбросить её следом, когда Микула сделал над телами короткий знак Рода.

— Он враг был, — сказал я.

— Был.

— А теперь?

— Теперь просто мёртвый человек.

Я кивнул

Я нагнулся за охапкой веток. И тут за спиной хрустнул снег. Я обернулся сразу. Промоина лежала тихо. Ветки не шевелились. Снег не проседал.

Только голова рыжего теперь лежала иначе. Лицом к нам. Глаза ее были открыты.

Микула тихо выдохнул:

— Ты же...

— Отрубил, — сказал я.

Лютша издал тонкий звук. Не крик даже. Так пищит заяц в силке. Потом он бросил ветки, попятился и сорвался с места.

— Стой! — рявкнул я.

Он не остановился. Побежал между деревьями, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. В темноту. В Ляды. К Боряте. К волкам. Куда угодно, лишь бы не здесь.

Ну и черт с ним. Лучник все равно ушел. Теперь у Боряты будет два вестника.

Губы мёртвого дрогнули. Голова захрипела, а потом я услышал голос. Не рыжего. Не человеческий. Без интонаций. Сухой, чужой, страшный.

— Мерович проснулся.

Микула попятился.

Я поднял топорик. Голова улыбнулась одними мёртвыми губами.

— Для вас всё только начинается, — прошептал голос. — Смерть уже пошла за вами. И будет идти, пока не нагонит.

Мы ушли из Волчьих Ляд не сразу.

Сначала я столкнул голову рыжего в промоину. Она ударилась о мерзлую ветку, перевернулась лицом в снег и наконец заткнулась. Хоть за сапог цапнуть не попыталась и то слава богу.

Микула стоял рядом и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Нож он держал неправильно, слишком крепко, будто боялся: отпустит — и тот сам опять найдёт чьё-нибудь ребро.

— Отдай, — сказал я.

Он моргнул.

— Что?

— Нож.

Микула посмотрел на лезвие и протянул мне рукоятью вперёд. Я убрал нож за пояс.

— Идём.

Мы пошли.

Лес после бойни не стал тише. Просто я стал слышать больше: ветки, снег, воду под настом, собственное дыхание.

И чужую жизнь внутри себя. Рыжий умер, а часть его осталась во мне. Не душа. Не память. Не голос. Сила… нет, не правильное слово. Не знаю как назвать, в русском языке нет подходящего. Мера? То что мне отмерили за его убийство. То чем можно платить за… за чудеса? Все не то, все не так. Ну, не мана же?

Грязная, горячая, удобная. Она сидела внутри тихо. Не кричала. Не просилась наружу. Просто была.

Я чувствовал: можно потратить. На боль. На скорость. На лишнюю долю мгновения. На откат на несколько минут назад.

Достаточно, чтобы исправить ошибку. Достаточно, чтобы сделать новую. Достаточно, чтобы потом снова искать, кого убить, чтобы исправлять уже её. Людоедская мера. И Числобог – людоед. И хочет превратить в людоеда меня.

Микула шёл впереди, потом сбился с шага и пропустил меня. Сделал вид, что споткнулся. Я заметил. Он заметил, что я заметил. Дальше шли молча.

Через полверсты Микула остановился.

— Если я буду умирать рядом с тобой...

Он не договорил.

И не надо было.

— Не хочу, — сказал я.

— А если придётся?

Честный вопрос.

Ненавижу честные вопросы. На них врать труднее.

— Лучше не умирай. Мне твой дед этого не простит.

К рассвету Ляды начали редеть. Деревья стали ниже, под снегом чаще звенела вода, впереди потянуло сыростью.

Микула поднял голову.

— Река.

— Надеюсь, без омута.

Он не понял шутку. И правильно. Шутка была плохая.

Мы вышли к воде, когда небо только серело. Река не замёрзла до конца. Несколько дней, видно, стояла оттепель: у берегов лёд держался мутной коркой, а середина жила — тёмная, быстрая, с ленивыми складками течения. Местами вода парила. Лёд у кромки потрескивал, будто кто-то под ним шевелил пальцами.

Я остановился. Вода пахла холодом, железом и памятью. Теперь я знал: меня топили не потому, что ножа не нашлось. Нож был. Люди были. Верёвка была. Им нужна была не просто смерть.

Им нужна была дорога, по которой смерть придёт сама.

— У воды моровым легче? — спросил я.

Микула посмотрел на реку.

— Дед говорил: вода помнит, кого забрала.

— Как мне обрыдли эти ваши волховские присказки…

Пить из реки напрямую Микула не дал. Нашёл место, где из берега сочилась тонкая жила, заставил набрать воды там. Потом долго слушал воду, будто та могла донести чужие шаги.

Шаги донеслись без воды. Сначала крик. Потом стук дерева. Потом из-за верхнего поворота выплыл плот.

Большой, широкий, связанный из толстых брёвен. На нём стояли трое мужиков с баграми. В серых кафтанах, в шапках, с широкими плечами и такими лицами, с которыми не спрашивают, хочешь ли ты работать, а трудоустраивают сразу, причем до смерти.

За первым плотом шёл второй. Потом третий. Потом ещё.

Река несла строевой лес вниз. Не свободно и не лениво — по живой середине, между ледяными кромками. Артель спешила, пока мороз не сомкнул воду. Мужики работали баграми без передышки, отталкивали брёвна от льда, ругались, били по сучьям, чтобы связка не пошла боком.

Значит, где-то выше рубили. Где-то ниже принимали, перевязывали, держали у берега, гнали дальше. А между ними ходили люди с баграми, топорами и совсем без личной жизни. Откуда ей взяться то у артели лесорубов?

На третьем плоту сидел человек без шапки. Волосы смерзлись в сосульки, губы были синие. Он держал багор двумя руками и не поднимал головы. Рядом стоял артельщик и лениво постукивал кнутовищем по сапогу.

Не бил. Пока не требовалось. Мне хватило, я понял все.

Иногда порядок рассказывает о себе лучше любого крика. Мы лежали в кустах, пока плоты проходили мимо.

— Артель, — шепнул Микула.

— Вижу.

— Ниже становище будет. Где изгиб или узкое место. Там плоты держат.

— Опасные?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

— Такие люди чужие руки считают добычей.

— Рабство?

— Кабала, долг, “поработаешь до весны”, “потом отпустим”. Слова разные.

— А конец один.

— Почти всегда.

— Лучше не проверять.

Мы не проверяли. Мы пошли вверх по течению. Не потому что там было легче. Легче как раз было бы вниз: река сама тянула туда всё живое и мёртвое. Но ниже было артельное становище. А я уже достаточно нагляделся на людей, которые смотрят на человека и видят не лицо, а пользу.

Становище осталось ниже, но рубки тянулись вверх по реке. Между ними шли волоки, тропы, кострища, места, где точили топоры, где снег был утоптан десятками ног. Два дня мы то спускались к воде, то уходили в лес, то ползли через кусты, обходя артельные следы.

Один раз увидели мальчишку лет тринадцати с охапкой хвороста. На шее у него была верёвка. Не толстая. Даже не привязанная ни к чему.

Просто верёвка. Чтобы помнил.

Микула сжал зубы.

Я положил ему руку на плечо.

— Нет.

Он не посмотрел на меня.

— Его держат.

— Нас тоже держат. Просто поводки разные.