Соль зашипела.

— Ты сдурел? — выдохнул я.

— Это я у тебя хотел спросить.

Горыня навис надо мной. Впервые за всё время в его голосе появилась злость. Не громкая, но настоящая.

— Не смей звать княжеского бога у порога Рода, с открытой мерой и дырой вместо души. Ты не призовёшь. Ты дверь откроешь. Не только для него, а для… а, да ну тебя!

Микула стоял у стены белее мела.

— Дед, он правда мог?..

— Мог что-нибудь. Этого достаточно.

Я сжал зубы, пережидая боль.

— Он должен мне объяснить...

— Боги никому ничего не должны.

— Он взял мою смерть.

— Ты сам отдал. По другому с ними не бывает.

Это ударило сильнее соли.

Я хотел возразить. Сказать, что выбора не было. Что семья. Что дети. Что я бы снова. Что не жалею. Но в этом и была гадость: всё правда. Я сам отдал. И всё равно хотел, чтобы тот, кто взял, хотя бы объяснил цену. Пусть мелким шрифтом.

Горыня отпустил мою руку.

— Хочешь говорить с Числобогом — доживи до времени и места, где тебя не разорвёт первым ответом. Или найди того, кто умеет ставить вопрос. Сейчас ты не зовёшь бога. Ты кровью стучишь в двери и надеешься, что откроет хозяин, а не первый голодный сосед.

Микула осторожно шагнул ближе. Теперь он смотрел уже не на деда, а на меня.

— Если я стану волхвом, — сказал он вдруг, — когда я стану… я… попробую помочь.

Горыня медленно повернул к нему голову.

— Ты сейчас что сказал?

Микула сглотнул, но не отступил.

— Если дойду до Перводрева. Если Род примет. Я попробую помочь ему позвать Числобога правильно. Не здесь. Не сейчас. Как надо.

— Ты ещё кашу без комков сварить не можешь, а уже богов звать собрался?

— Значит, научусь.

Я посмотрел на мальчишку. Он боялся. Очень. Но стоял ровно.

Горыня закатил глаза к потолку, будто просил Рода забрать ученика обратно и выдать другого, менее упрямого.

Но не запретил. Значит, обещание что-то стоило.

Я вздохнул. Рёбра ответили болью.

— У меня есть условия.

Горыня посмотрел на меня с интересом.

— Живой час назад не мог сесть, а уже условия.

— Оружие возвращаете. Если я скажу бежать — Микула бежит. Не спорит, не геройствует, не читает проповеди про Род. Ты рассказываешь всё, что знаешь про Боряту, Сновск и тех, кто мог приказать убить Святослава. И в пути главный я. Я веду – он идет.

Микула подался вперёд.

— Я не баран, чтобы меня вести!

— Пока спорно.

— Я ученик волхва!

— А я сегодня дважды умер. Будем мериться достижениями?

Горыня вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, как сухая ветка треснула.

— Пойдёте.

— Я ещё не согласился.

— Уже согласился. Просто хочешь, чтобы это выглядело как твое желание.

Старый гад был слишком наблюдательный.

У меня действительно не было вариантов. Возвращаться в Меров — самоубийство. Идти одному — почти то же самое, только с большим количеством снега. Оставаться здесь — подставить тех, кто вытащил меня из сугроба.

А ещё впереди было Перводрево. Если где-то и можно было понять, что со мной произошло и как жить дальше, то, возможно, там.

Слишком много “возможно” для человека, который всегда любил конкретику. Но конкретика лежала на берегу омута с камнем на шее.

— Ладно, — сказал я. — Провожу.

Горыня наклонился к Микуле.

— На дороге спорить будешь потом. Сначала смотри. Учись. Если он говорит лечь — ложишься. Если говорит бежать — бежишь. Если говорит молчать — представь, что я рядом.

Горыня достал из сундука старый плащ, кожаный пояс и нож в простых ножнах. Нож бросил мне. Я поймал. Рука дрогнула, но поймала. Снова это пьяное чувство: могу.

— Не мой, — сказал я.

— Теперь твой. Сулицу возьмёшь тоже. Но если вздумаешь тыкать ею в Микулу, я попрошу Род, чтобы у тебя ноги шли в разные стороны, а уд на лоб перебрался.

— Так можно?

— Проверишь?

— Нет.

— Ну и правильно.

Микула тихо спросил:

— Дед, а если Борята придёт сюда?

Горыня на миг стал совсем старым.

— Обязательно придет. И я задержу.

— Надолго?

— На сколько надо.

— А если…

— Микула.

Всего одно слово.

Мальчишка замолчал. В глазах у него стояла такая злость и такой страх, что я отвёл взгляд.

Горыня протянул мне маленький кожаный мешочек.

— Мазь. На знак и на бок. Экономить. Второй мешочек — сухая трава. Заваривать и пить. Микула знает, как.

До ночи я лежал, пил горький отвар, ел по крошке хлеб и слушал, как за стенами землянки живёт чужой мир. Скрипит снег. Шуршит ветер в дубовых ветках. Микула собирает котомку и злится на каждую вещь так, будто она лично виновата в том, что ему нужно уходить. Горыня ходит вокруг поляны, проверяет узлы, следы, огонь и то, что я не мог увидеть.

На рассвете, перед выходом старик помог мне одеться. Помощь выглядела как пытка, но, вероятно, без неё было бы хуже. Рубаха, старый тёмный кафтан, тяжелый подбитый мехом плащ, пояс, нож, сулица, теплая шапка, сама по себе почти шлем. Все не новое, но чистое. Интересно, как дед все это в таком хорошем виде сохранил в грязной вонючей землянке,

Микула стоял у входа с котомкой за спиной и шапкой, надвинутой почти на глаза. Вид у него был такой, будто он собрался не к Перводреву, а на собственную казнь.

— Готов? — спросил я.

— А ты?

— Я готов еще поспать. Дня три. А то и четыре.

Микула фыркнул.

— Тогда пошли, пока мы оба не передумали.

Горыня вышел проводить нас к дубу. Ночь была тёмная, морозная, с мелким снегом и утро ей под стать. Огонь у корней почти погас. Камень со знаком Рода казался чёрным и влажным.

Старик положил ладонь на голову Микулы. Тот сначала хотел отстраниться, но не стал.

— Иди. Слушай дорогу. Не спорь с лесом. Не верь первому страху и первой радости. Они оба врут. Всегда.

Потом Горыня посмотрел на меня.

— А ты, княжич, не ищи справедливости. Ищи себя.

Микула вдруг обнял старика. Быстро, неловко, почти сердито. Горыня обнял его одной рукой и тут же отпустил, будто ничего не было.

— Всё. Пошёл.

Мы двинулись к краю поляны.

Я шёл медленно, стараясь не показывать, насколько мне плохо. Бок горел. Ноги дрожали. В голове шумело. Но я шёл сам. У самых деревьев я обернулся.

Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный. За его спиной тлели последние угли. Полуземлянка уже казалась просто тенью под корнем. Родова укрывка делала своё дело.

— Эй, Горыня.

— Что?

— Если Борята придёт…

— Иди.

— Я не договорил.

— А я услышал.

Он поднял посох и стукнул им по снегу.

— Иди, Всеволод.

Я застыл. Микула резко повернулся ко мне.

— Кто такой Всеволод?

Я не ответил. Не смог. Я не называл старику этого имени. Ни разу. Горыня смотрел спокойно. Слишком спокойно. И внезапно улыбнулся неожиданно белозубым ртом на таком старом лице..

В этот момент за дальним краем поляны хрустнула ветка.

Я бы решил, что это зверь. Или человек Боряты. Но Родова укрывка должна была отводить взгляд. А этот смотрел прямо на нас. Вернее, на Микулу.

Из темноты между соснами вышел серый человек в сером плаще. Лица под капюшоном не было видно, но он не искал следа, не оглядывался и не принюхивался, как люди Боряты. Он просто видел нас, прямо сквозь укрывку.

Горыня сказал тихо:

— Идите. Этот гость пока не по ваши души.

Посох в его руке дрогнул. До этого я думал, что Горыня вообще не умеет бояться.

Микула дёрнулся назад.

— Дед!

— Поли, — прохрипел я.

— Он там один!

— Он сам хотел этого! Для этого и отослал тебя!

Он попытался вывернуться. Для худого мальчишки оказался неожиданно злым и костлявым. Локоть едва не попал мне в бок, туда, где под рубахой всё ещё горело и ныло после омута, леса и заботливых рук Горыни. Я стиснул зубы и потащил его дальше.

За спиной снег хрустнул ещё раз. Я не удержался и оглянулся.