— Этих часов... и может не хватить.

Голос у него был слабый, но ровный. Он был прав.

— Едем, — сказал я.

Лазарь выругался.

— Упрямые.

— Жить хотим, - сказал я. – А боль и усталость можно потерпеть.

Нас вынесли к саням. Буран ослаб. Снег всё ещё шёл, но дорогу уже можно было видеть.

Во дворе пахло гарью. Изба Осташа стояла чёрная с одного бока. Женщина сидела у стены под тулупом и держала Савку обеими руками. Савка не плакал. Просто смотрел на сгоревшее окно.

Карп был связан у амбара. Лицо разбито. Он хрипло матерился сквозь кровь. Рядом на снегу лежал человек с проломленной головой. Его прикрыли рогожей, но из-под края торчал сапог.

У ворот кричали. Одни давили створки изнутри.

Другие держали.

— Выпустите! У меня брат в другой деревне!

— Выйдешь — мор понесёшь!

Влас стоял между ними с дубиной. Седой, закопчённый, с рассечённой бровью.

— Кто к воротам с узлом подойдёт, — сказал он, — тому ноги перебью. Родичи потом спасибо скажут, если живы будут.

Никто не поблагодарил. Но от ворот отступили.

Немир уже сидел впереди саней. Поводья были привязаны к его запястьям особым узлом. Обрубки пальцев лежали поверх ремней. Он повернулся, посмотрел на нас и кивнул.

В сани уложили мешок сухарей, овёс, две овчины, старую одежду, котелок, верёвку, топорик, травы Лазаря и флягу с горьким питьём.

Осташ подошёл к задку саней с шестом. На шесте был коровий череп.

Он привязал его к саням ремнями. Череп качнулся и стукнул зубами о дерево.

— Чтобы к вам не подходили, — сказал Осташ. — И чтобы вы сами не забыли, кто вы теперь для живых.

Лазарь сунул мне свёрток.

— На руку. Не снимай повязку. Если почернеет выше плеча — режь.

Я посмотрел на почерневший ноготь.

— Понял.

Он повернулся к Немиру и показал два пальца, потом зачеркнул ими воздух.

Немир кивнул.

Лазарь посмотрел на нас:

— Увидите дым — в сторону. Увидите людей – тем более. Хотя… увидят череп – сами убегут.

Влас подошёл к саням.

— Слово помнишь свое?

Микула с трудом поднял голову.

— Именем Рода сказал.

— Три года.

— После Перводрева. Если выживу.

Влас кивнул.

— Значит, выживай. Выживай, родимый. Вся деревня от этого теперь зависит.

Осташ посмотрел на Микулу. Потом на меня.

— Если не вернётесь, — сказал он, — мы всё равно ждать будем. Пока будет кому.

Это было хуже угрозы. Немир щёлкнул поводьями. Сани тронулись.

На краю деревни мужики вбивали шесты. На верхушках уже темнели коровьи черепа. Один череп смотрел прямо на дорогу пустыми глазницами. Потом второй. Потом третий.

Знак был понятный. Карантин. Не входить. Не выходить. Осташ сам вбил последний шест у ворот и закрыл створки изнутри.

Сани пошли дальше.

Микула лежал рядом и держал здоровой рукой край моего рукава. Я держал его за ворот, чтобы не сполз с овчины. Иногда я не понимал, кто кого удерживает. Впереди сидел немой проводник. Справа мерцал мёртвый священник, а под рукавом бился шнурок от сгоревшего креста.

На задке саней стучал зубами коровий череп.

Череп стучал зубами по дереву. Сначала я думал, что привыкну, но нет. Не привык.

На задке саней шест ходил из стороны в сторону. Коровий череп болтался на ремнях и при каждом ухабе щёлкал челюстью. Звук был сухой, пустой, будто мёртвая скотина пыталась что-то сказать и каждый раз забывала слова.

Микула лежал под овчинами. Правая рука привязана к груди, голова укрыта, губы серые.

— Вернусь... выведу... три года... – шептал он.

— Не трать силы, — сказал я.

Немир сидел впереди с привязанными к запястьям поводьями. Обрубки пальцев лежали поверх ремней. Лошадь шла медленно, Немир не гнал. Берег животное, уважаю.

Леонтий держался сбоку от саней. Иногда его почти не было видно. Иногда он становился плотнее, тогда шнурок под моим рукавом дёргался.

— Холодно? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты у призрака спрашиваешь?

— Больше не у кого.

— Нет. Не холодно. Не горячо. Никак. Я ничего не чувствую, - он горестно вздохнул. - Телом я имею ввиду. Душой – очень многое. В основном – сожаление и скорбь.

Через час нам попались встречные сани.

Сначала из-за поворота мы увидели пар от лошадиной морды. Потом показалась дуга, потом мужик в овчинной шапке, потом женщина рядом с ним и двое детей, укрытые тулупом.

Мужик увидел череп. Лицо у него стало пустым, рот открылся, глаза выпучились. Он рванул вожжи так, что лошадь шарахнулась в сугроб. Сани пошли боком. Женщина схватила детей за головы и прижала к себе.

— Дальше не езжайте! — крикнул я.

Голос вышел хрипло.

Мужик только сильнее потянул лошадь.

— Деревня за нами закрыта мором! — крикнул я. — Не ходите туда! Проказа!

Он не ответил. Объехал нас широкой дугой, почти по целине. Женщина крестилась так быстро, будто от скорости зависело, доживёт ли она до вечера. Надо же… А ведь христианство постепенно здесь становится популярным.

Дети смотрели на череп. Один заплакал, второй двинул егоза это в глаз. Нормальные братья, ничего удивительного.

Немир проводил их взглядом. Потом снова повернулся к дороге. Так прошёл первый день.

Мы не заходили в деревни. Видели дым — уходили в сторону, видели крыши — сворачивали в лес. Ночевали у дороги, под санями и овчинами. Костёр разводили маленький, в ямке, чтобы дым не тянулся высоко.

Лазарево питьё было горьким, Микула пил и морщился. Я пил и не чувствовал почти ничего. Левая рука оставалась холодной и темной, я не чувствовал на ней уже три пальца. Правая после старения двери стала сухой, тонкой, с трещинами между пальцев, но работала исправно, только ноготь на большом пальце почернел сильнее.

Ночью череп стучал от ветра челюстью и смеялся надо мной. Я прямо в этом уверен, эта зараза, злорадствовала. Я встал, с намерением его разбить, но передумал и только погрозил черепу сухим кулачком. Череп внял и угомонился. А может, просто ветер стих.

На второй день мы встретили ещё одни сани. Те даже не остановились. Увидели нас, развернулись и пошли назад. Я не стал кричать. Череп все сказал за меня. Хорошо, что я его простил. А то бы сейчас пришлось объясняться, а орать не было ни желания, ни сил.

К вечеру Микула снова начал шептать клятву.

— Именем... Рода... вернусь...

— Да спи уже, — раздраженно сказал я.

— Я сплю... всю жизнь… проснусь только… у перводрева… все спят… всю жизнь…

Задолбал он со своими волховскими базарами!

На третий день дорога вошла в лес. Снег лежал ровнее. Ветер слабее. Деревья стояли плотно, ветви держали белые шапки. Лошадь фыркала, пар сразу лип к морде инеем. Немир остановил сани раньше, чем я увидел причину. Поперёк дороги лежала сосна.

Сначала можно было подумать, что её свалил ветер. Потом я увидел свежий пень со следами топора. Дерево повалили нарочно.

Микула лежал позади меня, под овчинами. Череп на задке саней смотрел пустыми глазницами на поваленное дерево и ухмылялся, будто уже все понял. Немир медленно повернул голову ко мне и сделал зверское лицо. Я кивнул.

— Вижу.

Леонтий стоял у дерева и смотрел в лес.

— Живые, — сказал он. — Прячутся в лесу.

Микула под овчиной открыл глаза.

— Что?

— Дерево, — сказал я ему. — Поваленое, прямо на дорогу. Это засада.

Он попытался подняться.

— Лежи.

— Я могу...

— Пока ты можешь только лежать. Пользуйся моментом.

Из леса вышли двое. Не спеша и не прячась. Один длинный, с жидкой бородой, в явно чужом хорошем кафтане поверх рваной рубахи. Второй ниже, шире, держал топор на плече. Руки у обоих обмотаны тряпками.

— Эй, болезные! — крикнул длинный. — Дорогу завалило. Непорядок.

Топорник сплюнул в снег.

— Уберём. За плату.

Немир не двинулся. Я поднялся в санях и указал на череп.