Мне это подошло и даже понравилось. Никаких «понятий», только приказ, ответственность и понимание, что за твоей спиной не абстрактное государство, а живые люди. Нарушители тоже живые. Если не оказывают сопротивления. Тот, что попался мне – оказывал. Так я впервые убил человека. Короткая очередь и красное на зеленом, как еще один ночной кошмар.

Рука упавшего в траву разжимается, в ней граната без чеки. Старшина сбивает меня с ног и накрывает своим телом. В его честь и память я назвал сына.

После армии я поступил в школу милиции.

Да, бывший гопник пошёл в милицию. Жизнь любит такие шутки. У неё вообще чувство юмора как у патологоанатома.

Служил десять лет. Не святым. Святых в органах я не встречал. Знал улицу, знал закон, знал цену молчанию и цену правильного звонка. Научился понимать по лицу, что человек врёт, ещё до того, как он откроет рот. И все это время искал.

За эти годы я нашёл тех пятерых, которые зарезали моего отца.

Один уже сдох. Я нашёл его могилу. Постоял. Вспомнил отца. Вспомнил мать. Потом вырвал трухлявый крест из земли и бросил рядом.

— Тебе всё равно рай не светит, — сказал я.

После этого я испражнился на его могилу. Не горжусь. Но и не каюсь.

Остальных четверых я убил. По одному. Про эти смерти кошмаров я не вижу. Не знаю почему. Не к психологу же с такой проблемой идти?

Убивал не в ярости. Ярость была давно, в шестнадцать, еще до армии. Теперь я готовился, проверял, ждал, выбирал момент. Один якобы упал в подъезде, ударился головой о ступеньку и не дошёл до своей двери. Второй исчез после пьянки у гаражей. Третьего нашли в сгоревшей машине за городом. Четвёртый успел понять, кто я. Кто-то должен был понять. И я ему это даже не просто позволил, а объяснил. После чего сымитировал действия маньяка, которого мы искали уже третий год.

Месть — странная вещь. Пока идёшь к ней, она кажется смыслом. Когда доходишь, оказывается, что смысл был костылём, а нога всё равно сломана.

Я не стал свободным. Я стал человеком, который умеет убивать и знает, что это ничего не возвращает.

Из милиции ушёл почти сразу. Тихо, без скандала, без признаний. Просто мне там больше нечего было делать.

Потом был строительный бизнес. Заочный институт. Сметы, бетон, арматура, заказчики, прорабы, задержки оплат, налоговая, кредиты и вечная надежда, что вот ещё один рывок — и всё наконец станет нормально.

Дело шло не блестяще. Но на жизнь хватало. Потом появилась Марина. Потом Варя. Потом Кирилл. И на какое-то время мне даже показалось, что человек вроде меня может притвориться нормальным достаточно надолго, чтобы это стало правдой.

Последняя ссора с Мариной была из-за кредита. Я хотел взять деньги под залог квартиры. Вложиться в объект. Рискованный, но если бы выстрелил — мы бы закрыли старые долги и вышли на другой уровень, но Марина была категорически против.

— Ты хочешь поставить на кон наш дом, — сказала она.

— Я хочу вытащить нас, — ответил я.

— Нет. Ты опять хочешь доказать, что сильнее жизни.

Тогда я разозлился.

Теперь, лёжа под капельницей, понимал: она была права. Я всю жизнь кому-то что-то доказывал. Отцу, который не вернулся. Его убийцам. Улице. Милиции. Себе. Жене. Даже детям, наверное.

А в итоге доказал только одно: можно выиграть много драк и всё равно проиграть жизнь.

В ту ночь капельница перестала капать. Я услышал это сразу, ведь в больнице полной тишины не бывает. Там всегда кто-то дышит, хрипит, шепчет, катит тележку, матерится под нос или умирает не так тихо, как хотелось бы соседям. А тут — ничего.

Даже сердце будто взяло паузу. Я открыл глаза. Палаты не было.

Кровать осталась. Простыня, трубки, моё бесполезное тело — всё на месте. Но вокруг клубился туман. Серый, тяжёлый, низкий. Пахло мокрым камнем, холодным железом, старой кожей и пеплом.

Перед кроватью стоял стол. Чёрный. Длинный. Слишком древний для больницы и слишком настоящий для сна. На столе лежали счёты. Бабушкины такие были, в деревне. Только костяшки на этих были не деревянные, а костяные. Как, собственно, и положено костяшкам.

За столом сидел высокий, сухой, седой старик. На тёмной одежде странного фасона шевелились знаки: зарубки, узлы, цифры, резы. Они ползли по ткани, складывались в ряды и рассыпались снова.

Старик сдвинул костяшку. Щёлк. У меня аж зубы свело.

— Здрав будь, Всеволод Георгиевич, — сказал он.

Голос был негромкий. Почти вежливый. От такой вежливости сразу хочется проверить, не подписал ли ты уже что-нибудь кровью.

— Если вы галлюцинация, — прохрипел я, — то у меня претензии к мозгу. Раньше он показывал жену.

Старик поднял глаза. Серые, как пепел, в котором ещё тлеет жар.

— Жена твоя за этой мерой. Ты пока между.

— Между чем и чем?

— Между долгом и платой.

— Понятно. Галлюцинация из налоговой.

Костяшки на счётах едва заметно дрогнули.

— Числобог.

— Чего?

— Имя. Должность. Я.

— Бог бухгалтерии, значит.

— Бог меры, срока, череды, долга и платы. Счета и окончательного расчета, - Он посмотрел внимательнее. — А ты всю жизнь считал плохо.

— Зато исправно платил.

— Нет. Ты путал плату с местью. Это совсем разные вещи.

Вот тут я замолчал.

Не потому что стало стыдно. Стыд — чувство живое. А я с ним давно торговался. Просто неприятно, когда незнакомый бог попадает пальцем в старую рану без разминки.

— Вы пришли читать мораль?

— Нет. Предложить сделку.

Он провёл пальцем по счётам. Туман за его спиной раскрылся.Я увидел дорогу. Дождь. Фары. Наша машина. Марина рядом. Варя и Кирилл сзади. Я за рулём — уставший, злой, уверенный, что всё контролирую.

— Не надо, — сказал я.

Видение не исчезло. Поворот. Фары фуры. Скольжение. Удар. В этот раз я увидел всё слишком подробно. Марину бросило вперёд. Варя ударилась виском о стойку. Кирилл даже не успел снять наушники. Машина сложилась вокруг нас, будто железный кулак.

А потом — я. Окровавленный. Сломанный. Но живой, если это состояние можно так назвать.

А они — нет. Туман сомкнулся.

Я понял, что плачу. Слёзы текли к вискам, в волосы. Ненавижу плакать лёжа. За полгода так и не привык.