Микула шёл рядом, иногда держась за мой рукав. Через каждые десять-двадцать шагов он останавливался и дышал так, будто грыз воздух. Потом злился на себя, собирал силы и шёл дальше.

Леонтий часто пропадал из видимости. Иногда его не было по нескольку шагов. Потом он появлялся снова, тонкий, как дыхание на морозе.

— Долго ты так мерцать будешь? — спросил я.

— До следующего тепла.

— Тебе в труп нужно войти? Чтобы силы пополнить?

Он пожал призрачными плечами и ничего не ответил.

К вечеру мы увидели чёрный сруб почти невидимый между черными деревьями. Сначала я решил, просто старая обугленная изба. Но потом в нос ударил густой запах смолы. Старая, въевшаяся в дерево вонь, в землю, в окружающий воздух. Запах жаркого лета, застывший посреди зимы. Старая смолокурня. Таких по лесу разбросано в изрядном количестве, странно что мы раньше на подобное средневековое производство не наткнулись. Хотя, могли пройти мимо буквально в сотне шагов и ничего не заметить.

С самом домике дрова под дальней стеной лежали аккуратно и ровно. У кострища зола не раскидана, а собрана кругом. На балке висели железные клещи. У стены стоял небольшой кожаный мех, потёртый, но целый. В углу лежала свёрнутая шкура, прикрытая от дыма.

Смолокурня не была брошенной, она такой только притворялась. В центре старого кострища лежал один красный и горячий уголёк.

На чёрной балке над костром был вырезан не известный мне знак.

- Сварог, - показал на него пальцем Микула. — Это его к-капище.

— Здесь? Посредине ничего?

Он посмотрел на ровную золу, на клещи, на сухие дрова.

— З-здесь живут. Сварог любит огонь, особенно с-старый огонь. М-может, раньше тут была д-деревня, да вымерла. А огонь Сварога остался. Остался и т-тот, кто его п-поддерживает.

— Д-дай знак, - Микула требовательно протянул руку.

Я снял с пояса знак Мораны. Красная нитка была тёплой. Чёрная нить в борозде снова начала шевелиться, и я понял, ей не нравится близость чужого огня.

— Уверен?

— Н-нет.

Он взял знак очень осторожно, стараясь не касаться черной нити. Поднёс к угольку.

— Обычный огонь его не взял. Но это сварожий.

— Но ведь твой бог – Род. Род должен порвать твою связь с Мораной.

— Род — полностью. А здесь... м-может, крючок в-выгорит. Если это п-правда к-капище, а не ловушка.

Я кивнул. Ему виднее, хоть еще и не полноценный волхв, а все же в таких делах шарит всяко больше меня.

Микула наклонился к угольку и аккуратно подул. Уголёк внезапно вспыхнул голубым огнем, будто под ним включили газ. Пламя изменило цвет на обычный и поднялось сухое, плотное, почти кузнечное. Без треска и сначала без дыма. Горело, не требуя ни дров, ни угля, самим своим существованием нарушая известные мне законы физики. Хотя, черт с ними с этими законами, в этом мире они всего лишь рекомендации.

Микула бросил костяной знак в огонь.

Сначала зашипела красная нитка. Потом треснула белая поверхность костяной плашки. Чёрная нить в борозде выгнулась и задергалась в воздухе, как червь на крючке.

Пламя почернело и дым пошёл вверх плотным столбом. Густой, тяжёлый, с запахом горящей гнили.

В дыме проступило женское лицо. Старое и молодое, и прекрасное и уродливое, и белое как кость и черное будто уголь. И все это сразу, одновременно. Глаза — тёмные ямы и бездонные прекрасные озера. На губах иней и ожидание поцелуя. Хотя, нет, скорее, обещание поцелуя.

Микула отшатнулся, но не опустил взгляд и твердо взглянул в это лицо. Оно уперло в парня взгляд своих нереальных глаз.

— Да как вы посмели?! – слова громом ударили в стены. Старая смола на брёвнах пошла пузырями. Из дыма вытянулись сотканные из него руки. Тонкие, длинные, с пальцами будто корни из могилы. Они потянулись к Микуле, к его серой жилке, к порезанной ладони.

Я ударил ножом по одной руке. Бесполезно, для мен это всего лишь дым. Пока сама Морана не решит иначе.

Леонтий шагнул вперёд и тут же пошатнулся, и отступил перед взглядом богини смерти и холода. Микула попытался сказать родовое слово, но не мог, губы не слушались.

Рез Сварога на балке раскалился, зимний воздух пошел зыбью, как над горящим бездымным костром. Дымовые руки тянулись к его лицу, но уже медленнее, будто вязли в жаре.

Снаружи, за стеной, хрустнул снег.

Дверь смолокурни распахнулась. На пороге стоял человек. Обычный на вид, если не считать железного посоха, прожжённых краёв одежды и глаз, в которых отражался огонь, хотя он стоял спиной к свету.

На плечах у него лежал мешок с углём. В другой руке — связка корней и непонятных железных полос, похожих на обода бочек. Вероятно, хозяин увидел дым и вернулся. Вон, как тяжело дышит, бежал, наверное.

И успел вовремя, а то бы нам тут точно кранты.

Даже в спешке он сбросил мешок не куда попало, а к стене, где уже лежал уголь и дрова.

Он одним взглядом оценил всё: кострище, знак, Микулу, дым, меня, страшное лицо.

— Кто вам позволил моранью кость в моём капище будить?

Голос был сухой, но не злой и даже не раздраженный. Дымовое лицо повернулось к нему.

— Сварожий пёс...

Человек ударил посохом в пол и пламя из красно-черного стало жёлто-белым. Чёрный дым сжался. Руки из дыма рассыпались искрами. Лицо Мораны перекосилось.

— Он мой, — прошипела она.

Волхв Сварога посмотрел на Микулу.

— Пока дышит — нет.

Он провёл посохом по воздуху и дым разорвало на кусочки, потом кусочки будто раздутая ветром горелая бумага истлели и постепенно исчезли, как и не было их никогда.

Пламя громко хлопнуло, кость в нём треснула и осыпалась пылью. Еще миг в кострище виднелась чёрная извивающаяся нить. Потом и она сгорела.

Микула рухнул на бок. Я едва успел подхватить его за плечо. Жилка под его ухом не исчезла, но перестала расти и пульсировать.

Волхв вошёл внутрь и оглядел нас не очень приветливо, но без злости или раздражения.

— Поздно вас принесло, — буркнул он. – Я раньше ждал.

— Мы не к тебе шли, - хмуро ответил я.

Он посмотрел на меня и впервые проявил эмоции. Усмехнулся, да так ехидно, что у меня аж руку свело от желания ему врезать.

— Потому и пришли.

Микула лежал у кострища, тяжело дышал и не приходил в себя. Жилка под его ухом не ползла дальше, но и не исчезла: тонкая серая нить под кожей будто ждала, когда ей снова разрешат расти.

— Мальцу скоро полегчает, — сказал волхв.

— Когда помрет?

— Здесь не помрет.

Волхв Сварога сунул клещи в пепел. Поворожил его и нашел какой-то комок чего-то отвратительного на вид. Чёрная зола — не рассыпчатая, не мёртвая, а тянущаяся комьями, будто внутри её держали спутанные мокрые волосы. От неё пахло не дымом, а холодной гнилью. Волхв перекинул эту дрянь на железную пластину и положил отдельно от чистого пепла.

Волхв срезал верхний слой пепла, посыпал круг угольной крошкой и тёмной окалиной из мешочка, потом провёл железной полосой по краю кострища.

— Подойди к кругу, — сказал волхв.

Я подошёл. Он сунул мне железную полосу.

— Держи здесь.

Железо сначала было тёплым, потом стало горячим, потом ладонь будто стиснули зубами.

— Что это?

— Край.

— Какой край?

— Тот, через который она вернётся, если ты бросишь.

На железе проступила тонкая чёрная испарина. Она тянулась к пеплу, который волхв ещё вычищал из кострища. Я сжал полосу крепче, и кожа на ладони покраснела.

— Рука сгорит, — сказал я сквозь зубы. – Долго еще?

— Не вся. Но можешь взять левой, она у тебя все равно почти бесполезна.

Я так и сделал. Стало легче, проказа убила уже большую часть нервных окончаний в левой руке. Он продолжал работать. Клещи скребли по пеплу, железная пластина шла по кругу, окалина шипела. Я держал. Жар пошёл в пальцы, в запястье, выше. В груди откликнулся знак меры. Рука уже забывшая что такое чувствовать, внезапно снова стала почти живой. Блин, как невовремя!!! Боль стала непереносимой.