Воздух вышел из груди и дыхание перехватило, я упал на спину, а сулица ушла в сторону. Рысь полоснула когтями по моему лицу, я едва успел отдернуть голову и бритвенноострые когти сорвали с нее шапку. Конь заржал и встал на дыбы. Микула сорвался, упал и ударился о землю. Рысь метнулась к нему.

Я вскочил, но неудачно. Нога попала между корнями, тело пошло в одну сторону, стопа осталась в другой.

Кость сломалась с сухим, ясным звуком.

Мир на миг стал белым.

Я упал и сразу понял: всё. С такой ногой не идти. И да же не ползти. И уж тем более не драться.

Рысь уже была рядом с Микулой. Он пытался поднять руку, но та не слушалась…

Я потянулся к мере. Снег дёрнулся и рысь все ускоряясь побежала задом наперед, как в кино, когда отматывают пленку.

Боль в ноге исчезла не сразу. Сначала стала памятью боли. Потом памятью хруста. Потом тело вернулось на несколько мгновений назад.

Я стоял на спуске. Рысь ещё была на дереве, куда она только что перед моими глазами, запрыгнула хвостом вперед.

Микула посмотрел на меня так, будто тоже учуял случившееся. Я повернулся раньше, чем рысь прыгнула, и выставил сулицу под углом. Рысь рухнула прямона острие.

Сулица вошла ей под грудь и выгнулась, будто натянутый лук.

Зверь всё равно сбил меня с ног и мы покатились в снег. Я ударил её ножом под челюсть. Раз. Второй. На третий она ослабла и перестала полосовать когтями мою одежду. Хорошо, что зима. Будь я простой рубахе, уже бы помирал от кровопотери. А так, через три слоя плотной теплой одежды, лишь несколько неглубоких царапин.

Микула подполз ко мне, коснулся метки на лапе зверя и сразу отдёрнул руку.

— Велесовы не хотят, чтобы Морана взяла нас тихо.

— Хотят сами?

— Да. Тоько… кто им больше нужен? Ты или я?

Значит, между врагами тоже нет согласия. Только очередь к нашей смерти.

Заночевать решили прямо тут. Сил идти уже не оставалось. Нормальной еды почти нет, но мясо рыси я есть не хотел. А вот Микула наоборот воодушевился:

- Да ты что? Мясо рыси – еда боярская да княжеская, тебе как раз по чину. Ну и мне заодно.

Я срезал куски с задней лапы. Микула показал подбородком на меченую лапу.

— Только ам не режь. Шерсть меченая. Мало ли что будет.

Костёр разгорелся плохо. Дым стелился в лицо, дрова шипели, будто внутри у них была вода, хотя я выбирал сухие. Запах крови и жареного мяса пошёл по лесу.

Через некоторое время лес снова замолчал.

Кобыла Радима захрапела, дёрнула повод. Микула схватился за ремень, но пальцы соскользнули.

Из темноты вышел медведь-шатун. Худой, высокий в холке, с сосульками в шерсти. Морда длинная, глаза тёмные и злые. На груди шерсть слипшаяся, и в этой слипшейся полосе угадывался тот же косой знак.

Снова Велесовы. Вот ведь… неугомонные!

Конь рванул. Повод выскользнул из рук, ремень ударил меня по ладони. Животное шарахнулось между деревьями, унося седельную суму, седло и часть пожитков. Я даже не успел броситься следом.

Медведь поднялся на задние лапы.

Я взял нож уже совершенно ни на что не надеясь. Нож в руке казался маленьким. Мне прямо стыдно за него стало.

Медведь опустился и бросился к нам. На третьем шаге резко остановился, будто в стену уперся. Он втянул воздух. Ещё раз. Морда повернулась к Микуле. Потом к знаку Мораны под красной ниткой. Потом ко мне.

Медведь зарычал, но не от страха, а от злости. Добыча была прямо перед ним. Но добыча уже пахла смертью. Болезнью. Проказой. Морана положила на нас руку первой. Медведь попятился. Развернулся тяжело, ломая кусты, и ушёл в темноту.

Лошадь так и не вернулась. С ней мы потеряли почти все. Не было больше ни запасной одежды, ни запасного оружия, ни запаса еды на черный день, который сам идет за тобой на четырех копытах.

Мы остались у плохого костра, с рысьим мясом, знаком Мораны, холодными тенями на границе света и лесом, который уже знал наш запах.

Через какое-то время боль Микулы исчезла. Я заметил это не сразу. Сначала он перестал дрожать и выпрямился. Потом поднял голову и посмотрел в темноту.

— Я могу идти, — сказал он.

Ровно, совсем без заикания.

— Повтори.

Микула повернулся ко мне.

Лицо у него стало почти спокойным. Жилка под ухом побледнела. Губы перестали синеть. Рука, которая весь день висела как чужая, теперь выглядела и двигалась отлично.

— Я могу идти.

На краю света стояли силуэты. Теперь не тени Мораны. Эти были прямее и спокойнее. Серые пятна между стволами. Они не подходили к костру, но не прятались. Просто ждали. Снова те волхвы? Похожи…

— Они дают взаймы, — прошептал Микула.

— Что? Что дают?

— Силу. Речь. Тепло. Показывают, как будет, если...

Он не договорил.

Из темноты тихо шепнули.

— Попроси.

Микула закрыл глаза. На миг он стал похож не на больного мальчишку, а на того, кем мог бы стать: молодой волхв, ровная спина, ясный голос, сила в руках и бог в качестве рычага, которым он поворачивает мир так, как считает нужным и правильным.

Потом он до крови укусил себя за язык. Речь его сразу сломалась, внешность всемогущего существа исчезла вместе с чужим, напускным спокойствием.

— Б-бей м-меня, — пробормотал он.

Я уже был рядом.

— Сейчас?

— Если з-заговорю р-ровно и н-начну п-п-просить — сразу б-бей.

— Лучше я тебя свяжу. И кляп в рот суну.

— Б-бей с-сначала. Связать м-можешь н-не успеть.

И тут боль вернулась к Микуле. Он согнулся так, будто ему в живот вставили ледяной кол. Воздух вышел из него с громким хрипом. Несколько ударов сердца он не мог даже вдохнуть, а потом начал дрожать так сильно, что зубы застучали.

Силы данные взаймы забрали обратно. Да еще и с процентами. Он примерно пять минут колотился в судорогах, а потом отключился и затих. Но все еще не умер, пульс прощупывался, дыхание, хоть и редкое – в наличии.

К середине ночи Микула начал бредить чужим голосом. Я прислушался и узнал голос старого волхва – Горыни, которого пацан ласково звал Дедом.

— Красная нить... Не узлом... три... кровь не пускать...

Леонтий повернулся ко мне.

— Он не с нами говорит.

— Знаю. Еще бы понять, это бред Микулы или попытка Горыни что-то до нас донести. Хотя общий смысл и так ясен.

Я сорвал с пояса тряпицу со знаком. Микула прошептал:

— Сними... не рви...

Я аккуратно развязал нить непослушными от мороза и проказы пальцами. Теперь я их плохо чувствовал на обоих руках. Но они пока двигались, особенно если хорошо сосредоточится.

— Дальше говори, — потребовал я.

— Три оборота… Первый — чтобы помнил. Второй — чтобы не ел. Третий — чтобы ждал.

— А узел нужен? Оно ведь распутается.

— Без узла... конец под кровь... нет... под ткань...

Я сделал первый оборот и знак стал горячим. Второй оборот и тени зашевелились. Третий оборот. Чёрная нить в борозде знака дёрнулась, как живой червь, и замерла.

Микула перестал бредить, но не проснулся. Тени Мораны отступили на несколько шагов. Они потеряли прямую дорогу к костру, но остались невдалеке, за деревьями.

Я держал знак в ладони и чувствовал, как он остывает.

— Это лишь передышка, — сказал Леонтий.

После того как знак притих, беды не кончились. Сначала у меня порвался ремешок, который держал подошву. Я перетянул его куском ткани — ткань лопнула. Потом нож, которым я срезал кору, треснул у рукояти. Потом ремень на сумке сам распустился, и мой небогатый скарб вывалился в снег. Еще и костёр, сволочь, повалил дымом прямо в лицо, хотя ветер дул в другую сторону.

— Я почти попросил, — прошептал Микула открывая глаза.

— Ну, нее попросил же. Значит молодец.

Он закрыл глаза.

— Почти — иногда тоже считается.

До утра мы почти не спали, а едва рассвело, пошли пешком. Я хромал. Нога была целая, но помнила перелом и аждый шаг отдавал в кость тем самым сухим хрустом, которого в этом времени не случилось. Одежда после рыси висела клочьями. На щеке кровь засохла коркой, а рука плохо сгибалась. Короче, почти все удовольствия. Еще бы понос и будет совсем полный комплект.