Сам волхв почти не собирался. Только подхватил свой посох, водрузил на голову большую бобровую шапку и уже готов. Мы пошли за ним.

Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.

Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.

Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.

— Дальше сами.

Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.

— Не идёшь? — спросил я.

— Нет.

— Боишься?

Волхв посмотрел на меня… удивленно?

— В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.

Микула посмотрел на него.

— А ты туда? Назад?

Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону — туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.

— Я помню твою клятву. Иду исполнять.

Микула выпрямился, насколько смог.

— Это моя клятва.

— Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?

— А если мы не вернёмся? – спросил я.

Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.

— Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.

Железный стук посоха постепенно затихал вдали.

Теперь Микула шёл сам. После смолокурни он держался лучше, чем ночью, но “лучше” здесь значило только то, что он успевал сделать несколько шагов, иногда целых десять, до следующей остановки. С такой скоростью нам тупо не хватит времени дойти до Перводрева.

Скорость. Расстояние. Время. Как известно еще из начального курса физики все это вещи взаимосвязанные. И если чего-то у тебя в избытке, остальное вообще не проблема.

— Идиот, — сказал я вслух.

Микула недоуменно повернул голову.

— Кто?

— Я.

— А, ну само собой. Ты же с Числобогом связался, так что и не поспорить. Ну и что с того?

Я посмотрел на левую руку. На серую кожу у ногтя. На пальцы, которые висели, будто принадлежали покойнику, случайно пришитые к живому плечу.

Если сила Числобога могла считать меру движения, времени и платы, почему я ни разу не попробовал повернуть её не наружу, а в тело? Я закрыл глаза и попытался приложить меру к болезни.

Не ко всему мору сразу. Только к левой руке. Замедлить распространение. Сделать так, чтобы гниль в ней шла медленнее, чтобы пальцы хотя бы на время вспомнили, что они мои.

Метка отозвалась сухо и ровно, будто манометр, но ничего не сделала. Левая рука осталась чужой. Под ногтем серость не отступила. Пальцы не ожили. Даже боль от ожога не стала меньше или больше.

Внезапно, откуда ни возьмись, перед нами на снег тяжело сел ворон.

Чёрный, крупный, с мокрым блеском на перьях. Он прошёл боком, остановился и посмотрел на меня юзумным глазом.

Потом раздалось громкое хлопанье крыльев и рядом приземлился второй.

— Хугин? — тупо спросил я. – Мунин?

Микула медленно повернул ко мне голову.

— Ты сейчас с птицей говоришь?

— С двумя.

— Это еще хуже.

— Может, это вороны Одина.

— Кого?

— У варягов был… а может сейчас есть, такой бог. Один. У него два ворона. Их имена значат Мысль и Память. Хугин и Мунин.

Микула смотрел так, будто мор добрался до моей головы раньше, чем до руки.

— У вас там, откуда ты пришел, тоже богов много?

— У разных народов свои.

Леонтий тихо кашлянул, хотя кашлять ему было нечем.

— Бесы, — сказал он. — Все они бесы, кроме единственного истинного Господа. Просто бесы разной рогатости и полосатости.

— Один не бес.

— Бог один, — сказал Леонтий. — И он не Один.

Вороны закаркали разом. Карканье очень походило на смех.

- Один бог, - усмехнулся я. – И не один. Кстати, он чем то похож на Христа. Он тоже принес себя в жертву. Только не богу-отцу и не ради людей. Он принес себя в жертву самому себе, чтобы получить божественные силы и узнать божественные тайны. Как то так. Подробностей не помню, но он прибил себя копьем к Мировому древу, Иггдрассилю. И висел на нем девять дней. Или девять лет… Да пофиг, это было давно, далеко и не правда.

Один из воронов возмущенно каркнул и принялся долбить клювом снег. Второй к нему присоединился. Оказывается, они каким-то образом учуяли замёрзшую в нем полевку.

Вытащив трупик, разодрали его на две части и сожрали. Потом взлетели и унеслись не известно куда. На снеге остались лежать два чёрных пера.

Я наклонился.

— Не трогай, — сказал Микула.

— Почему?

— Потому что ты сам не знаешь, чьи они. Вдруг и правда вороны чужого бога?

Я поднял перья и сунул за пазуху, рядом с меткой, но не к самой коже.

— Вот и узнаем.

Микула покачал головой и пошёл дальше.

Я же на ходу продолжал свои эксперименты. Если на болезнь мои силы не действуют, нужно дойти до Перводрева до того, как она вновь захватит все тело. А чего? С балкой же в горящем доме получилось. И в бою я могу немного ускоряться, вставляя между двумя мгновениями еще одно, свое собственное. Поему не могу увеличить нашу скорость передвижения?

Лес слегка дёрнулся.

Не исчез и даже не размазался. Просто стволы стали отходить назад чуть быстрее, чем должны были. Снег под ногами скрипел всё так же. Микула всё так же тяжело переставлял ноги. Но за десять наших медленных шагов лес отступил как за двадцать.

Микула остановился, хватая ртом воздух.

— Что ты сделал?

— Идём. Вроде, получается.

— Что ты сделал?

— Потом объясню. Я еще и сам не до конца понял.

Я ускорил нас еще больше. Стволы потянулись назад быстрее. Ветки мелькали сбоку. Снег с низких лап елей срывался уже позади нас, когда мы проходили под следующими деревьями. Микула шёл рядом, бледный, злой от слабости, но шёл. Ему самому, наверное, казалось, что он едва ползёт. Мне тоже. Я ускорил нас еще.

На несколько ударов сердца мир стал длинным коридором из стволов, белых пятен и ломкого скрипа. Мы не бежали. Мы всё так же ковыляли, больные, грязные, с обмотками, со сбитым дыханием. Но сорвавшаяся с ветки снежная шапка падала уже далеко за спиной. Вспугнутая птица только раскрывала крылья, когда мы были уже за другим рядом деревьев.

Я даже не понял, как мы выскочили на пустую поляну, покрытую слишком ровным снегом.

— Стой! — крикнул Леонтий.

Снег под Микулой просел — мягко, обманчиво, как перина. Потом наст треснул длинной чёрной щелью, и вся белая площадка ушла вниз. Я рванулся к нему левой рукой, но пальцы только дёрнулись у груди, чужие, холодные и бесполезные. Я ухватил Микулу за плечо правой, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани.

Микула вскрикнул, покатился осыпающемуся снегу и вцепился обеими руками в торчащий корень. А я тоже начал проваливаться. Наст проломился под ногой и опора исчезла. Рёбра сжало так, будто меня снова ударили посохом волхва. Я успел воткнуть меч в край промоины, но клинок вошёл не в землю, а в мерзлую труху. Рукоять дёрнулась в правой ладони и я повис.

Ниже был узкий овражек с чёрной водой под ледяной кожей. Не глубокий, может быть, в человеческий рост. Но если упасть туда сейчас, с моей рукой, с больным Микулой и с мором в крови, выбраться можно уже не смочь. Вот так… Поспешишь – богов насмешишь. Интересно, кто из них нам эту подлянку подсунул под ноги?

Я попытался подтянуться, и рёбра тут же отозвались такой болью, что дыхание сорвалось. Леонтий оказался на краю промоины. Он не мог подать руку. Не мог схватить. Его лицо дрожало, сквозь щёку виднелись ветви.

— Правее, — сказал он.

— Что правее?

— Корень под снегом. Правее колена. Ставь туда ногу.

Я посмотрел вниз. Ничего не видел, кроме белого снега, серой грязи и чёрной воды.