— Ч-что... – пробормотал Микула просыпаясь.

— Убежать хотел.

Леонтий уже стоял рядом с теплым телом. Я видел, как он борется с собой и проигрывает этот бой. Леонтий нырнул в труп. Тело атамана вздрогнуло, его глаза открылись. Шея держалась странно: Немир сломав её, вывернул голову почти задом наперед. Леонтий поднял чужую руку, потрогал пальцы. Сжал и разжал кулак. Потом руками развернул голову так, чтобы она смотрела куда положено.

— Больно? — спросил Микула тихо.

Леонтий повернул к нему лицо атамана.

— Нет. Ни капельки.

Он сел у костра. Взял сухарь. Долго смотрел на него чужими глазами. Потом положил в рот, начало жевать. Крошки посыпались на бороду атамана. Горло попыталось сглотнуть и не смогло. Леонтий вынул мокрые крошки из рта пальцами и бросил в огонь.

— Ничего, — сказал он.

— Что? — спросил я.

— Вкуса нет.

Он помолчал.

— Но внутри тепло. Пока снова не станет холодно, могу быть в этом теле. Потом - все. Такие дела…

Через пару минут, ему стало холодно, а еще через минуту – толчком вышибло из тела. Я отрубил мертвому атаману голову и мы с Немиром оттащили его от пещеры подальше. Черт, нужно было попросить Леонтия отвести его сюда своими ногами, тяжелый, гад.

Утром мы грузили припасы. Брали далеко не всё, перегружать сани было нельзя.

Микула испуганно сидел у дальнего края пещерки. Я удивлённо посмотрел на мальчишку и он молча приподнял связку шкур. Увидеть под ней такое… да еще в пещере обычных грязных разбойников я точно не ожидал.

Это был слюдяной гроб. Пластины слюды лежали в костяной раме одна к другой, мутно-прозрачные, будто лёд, который забыл весной растаять, а уже июнь. По углам шли тёмные скобы. На боках — старые царапины. На крышке — следы ударов.

Внутри лежала девушка.

Я сначала решил — мёртвая. Потом заметил, что грудь девушки едва поднялась. Через несколько секунд опустилась. Очень, очень медленное дыхание. Я не медик, но думаю, это не совсем нормально для живого человека.

— Ж-живая, — сказал Микула.

Леонтий подошёл ближе и сразу отступил.

— Не моя.

— Что значит? — спросил я.

— Не мёртвая.

— Это я уже понял.

— Но и... и не живая. Я не чувствую в ней того, что есть в вас. Души. Божьей искры. Очень странно.

Немир присел у рамы. Провёл обрубками пальцев по следам от топора. Потом поднял с пола тупое лезвие. Край у него был завёрнут, будто им били не по слюде, а по скале. Он посмотрел на меня и покачал головой.

Я его понял. Да я и сам не собирался эту страсть на сани грузить.

— Может разбить? — сказал я.

Микула резко повернулся ко мне.

— Н-нет.

— Она может проснуться.

— А может умереть. Мы ничего о ней не знаем.

— А если она там мучается?

— Не мучается, - сказал Леонтий. – Я же говорил. Там нет души. Только тело.

— Дойду до Перводрева — р-разберусь, - сказал Микула. - Сейчас не время.

— Хорошо, — согласился я. Впрочем я спорил больше для того чтобы Микулу взбодрить.

Немир завалил дальний угол шкурами, досками и пустыми мешками. Не так, чтобы спрятать навсегда. Так, чтобы гроб сразу в глаза не бросался.

Микула выцарапал на стойке короткий рез. Рука его дрожала и черта вышла кривая. Он стиснул зубы и провёл ещё раз.

— Что написал? — спросил Леонтий.

— Н-н-не т-трогать.

— Не думаю, что тот кто это найдет, прислушается.

И мы ушли из пещеры.

Оружие у разбойников было дрянное, но его оказалось много: кривые ножи, топоры с расшатанными топорищами, стрелы разной длины, плохой лук с трещиной у рукояти, связка ржавых сулиц и два зазубренных меча.

Всё не взять, бедна лошадка и так еле тащит сани. Я выбрал пару сулиц, несколько ножей, один топор и один меч. Так, на всякий случай. Мечник из меня тот еще.

Немиру подобрали топор с петлёй. Ремень пропустили так, чтобы топорище держалось у запястья. Ещё короткое копьё — тоже на ремне. Пальцев у него не было, но он давно научился делать остатками руками больше, чем многие — целыми ладонями.

Микула тоже взял маленький ножик. Я хотел всучить ему второй меч, но парень наотрез отказался. Хоть и заикаясь на каждой букве.

— Тебе говорить надо, — сказал я, когда мы уже сидели в санях. — Тренироваться. Иначе, так и останешься заикой.

Он покосился на меня.

— Т-ты т-т-теперь волхв?

— Нет. Поэтому совет будет дурацкий. Повторяй: на дворе трава, на траве дрова.

Микула смотрел на меня несколько секунд. Потом понял, что я не шучу.

— Я т-тебе н-не скоморох.

— Как хочешь. Только подумай, твоему Роду будет приятно если его волхв, на его собственном имени будет спотыкаться?

Леонтий оживился:

— Можно мою: “у мёртвого мёрзлый мёд между мхом и мраком”.

Я повернулся к нему.

— Ты сам понял, что сказал?

— Да, скороговорку. На звуке М м-м-многие спотыкаются.

Микула, хохотнул.

— На д-дворе т-т-т-трава...

Он запнулся, сжал зубы, начал снова:

— На дворе трава, на траве д-дрова.

Микула выругался уже почти без заикания.

К полудню дорога стала ровнее. Лес расступился, тракт под снегом был укатан старым проездом, но свежих следов почти не было.

Из-за поворота выехал всадник. Он сидел на большой крепкой лошади: широкая грудь, тяжёлая шея, умные усталые глаза. Человек в седле был таким же — большим и надежным, хоть и седым. По всему было видно, что это старый, опытный воин. Только вид у него был слегка то ли усталый, то ли болезненный. На груди у него висел простой железный медальон, по виду – точь-в-точь, как моя метка. Дружинник Меровичей? Здесь? Один?

Он увидел череп на шесте, но даже не поморщился. Внимательно и остро осмотрел Немира, Микулу, меня, и даже Леонтия. На мёртвом попе взгляд задержался, но удивления во взгляде не было.

Всадник остановил коня в десяти шагах и сказал вопросительно:

— Святослав?

— А кто спрашивает?

Он спешился, но ближе не пошёл. Сначала снял рукавицу. Пальцы у него были тёмные у ногтей. Тоже прокаженный? Но почему?

— Я Радим Бурый. Правая сотня Мерова. Бывшая.

— Бывшая?

— Когда князей режут, а княжичей топят, княжья дружина сразу становится бывшей.

Он снова посмотрел на меня.

— Отцу твоему я присягал. Значит, теперь тебе служить буду. Если не прогонишь.

Радим кашлянул в рукав и на мех легла тёмная капля. Под седой щетиной у шеи тянулась тонкая серая жилка. Под ногтями был тот же налёт, что у нас.

— Ты моровой, — сказал я.

— Не первый день. Как и вы, судя по черепу.

— И спокойно едешь?

— Помереть в любом месте и в любое время можно. Пока оно не пришло – нужно делатьчто должно.

Леонтий с болезненным интересом спросил:

— Ты меня видишь?

Радим перевёл взгляд на призрака.

— Вижу. А не должен?

— Обычно нет, если я сам этого специально не хочу.

— Знаешь, я столько всего за жизнь повидал, что мертвый миссионер даже не в третьем десятке.

Радим пошёл рядом с санями ведя коня под уздцы.

— В Мерове говорят, что княжич утонул, - рассказывал он. - По шепчутся, что наоборот, проснулся и собирает армию. Скоро, мол, Борята свое получит. Ведь он получит?

Я не знал что ему ответить и только хмыкнул. Хороша армия, пацан, мертвец и калека. А, ну теперь она усилена стариком.

Он еще много чего рассказал. Сыпал именами, которые мне ничего не говорили, названиями улиц и деревень, которые я не знал, описывал события, в которых я по его мнению, что-то должен был понимать. Но нет. Память Святослава сохранила только значимые куски. Лицо матери и сестры. Имя отца. Тот факт – что я княжич, и мой княжеский род из древнего народа Мари, который обитал в этих землях еще до прихода сюда славян. Ну и еще несколько фактов, которыми Святослав сильно гордился или которых сильно боялся.

К вечеру Радим показал на уходящую вправо дорогу. Не тракт — старый зимний ход, почти утонувший под снегом.