— Вон! — крикнул я.

Микула сидел на лавке, держась за шею.

— Леонтий...

— Вон!

Он попытался встать. Ноги не держали. Я подхватил его, потащил к двери. Изба умирала. Или становилась собой. Чистота слезала с неё, как кожа с ошпаренной туши. Пол покрылся слизью. Вода в кувшине почернела. Травы над окнами осыпались гнилой трухой. Хлеб вспух серой плесенью. Тело хозяйки на полу дёргалось. Кожа опадала, под ней проступали кости, но уже без порядка, без воли. Что-то внутри пыталось выползти через дыру под ухом.

Я наступил на мешочек с отравой. Раздавил. Из под ноги взвилась серая пыль. Порошок рассыпался по грязному полу, зашипел, вспух серой плесенью и почернел Хорошо это было или плохо, я проверять не стал.

В животе скрутило так, будто всё съеденное опять вспомнило, чем было. Тошнота поднялась к горлу, но не успела стать смертью. Видно, часть дряни лихоманка всё-таки успела забрать насовсем. Спасибо, тварь. Не подавись.

Я выволок Микулу за порог. Дверь захлопнулась сама.

Потом распахнулась. Потом изба внутри завыла и буквально выплюнула мертвое тело Леонтия.

Тропинка больше не была чистой. Снег провалился, почернел, по нему пошли мокрые пятна. Дым из трубы стал жирным, кривым, вонючим.

Мы упали в снег. Микула хватал воздух и всё держался за шею.

— Мне... — он сглотнул. — Мне кажется...

— Молчи.

— Я кричал без рта. Я… я понял… ты опять вернул время. Мне оторвали голову.

— Это прошло.

— Нет, — прошептал он. — Не совсем.

У порога лежал Леонтий. На боку. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, который умер так неправильно. На горле не было раны. Живот цел. Нос не кровил. Просто не дышал.

Микула увидел.

— Леонтий?

Я не ответил. Изба за нашими спинами скрипнула. Я поднял топорик.

И тогда услышал голос.

— Не стойте у порога. Мало ли что за дрянь оттуда еще выползет.

Голос Леонтия. Я медленно повернул голову. Он стоял в двух шагах от меня. Мокрый, бледный, измученный. Такой же, каким был ночью у костра. Только чище. Странно чище. Крови не было. Снег под его ногами не проминался. Леонтий нахмурился.

— Что?

Микула смотрел на него с открытым ртом. Я посмотрел на тело у порога. Потом на Леонтия, стоящего рядом. Он проследил мой взгляд и увидел себя.

Мёртвого.

Леонтий долго смотрел на своё тело. Не кричал. Не падал на колени и не рвал на себе волосы. Просто смотрел.

На пороге лежал он же. На боку. Лицо спокойное, почти упрямое. Горло целое. Живот целый. Нос не кровит. Руки чуть согнуты, будто человек прилёг на минуту и сейчас недовольно встанет, потому что земля холодная. Только не вставал. И не дышал.

Леонтий, который стоял рядом, медленно поднял руку к груди. Пальцы прошли сквозь рубаху. Леонтий нахмурился.

— Странно.

— Что именно? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я спросил у утопленника, почему он мокрый.

— Я умер.

— Да.

— А престола Господня нет.

Микула сидел в снегу, всё ещё держась за горло. После отката оно у него было целое, но пальцы не верили.

— Может, не сразу? — хрипло сказал он.

Леонтий повернулся к нему.

— И Петра нет.

— Какого Петра?

— Апостола. У врат.

Микула моргнул.

— У каких врат?

Леонтий открыл рот. Закрыл. Сплюнул и пробормотал что-то про необразованных язычников, не знающих простых вещей.

В другое время я бы, наверное, усмехнулся. Но не сейчас. Изба за нашими спинами скрипнула. Микула поднялся не сразу. Ноги его не держали. Я подал руку. Он не взял. Сам упёрся ладонью в снег, поднялся, качнулся.

— У мёртвых бывает дело, — сказал он Леонтию. — Дед говорил. Если не ушёл — значит, держит что-то.

Леонтий посмотрел на своё тело.

— Я не помню никакого дела.

— Может, вспомнишь.

— С божьей помощью – вспомню.

Леонтий снова посмотрел на меня. И вот тут недоумение в его глазах переросло в злость.

— Это ты сделал.

И что здесь ответить? Я не держал его душу. Я не тащил его из света, которого он ждал. Я взял не Леонтия. Я взял его смерть — тёплую и добровольную.

Но тело у порога лежало. А он стоял рядом. Значит, мир опять плевал на мои аккуратные различия.

— Я взял твою смерть, — сказал я. – И все.

Леонтий усмехнулся.

— Какая тонкость.

— Душу я не брал.

— Ах, тогда всё хорошо.

— Нет. Не хорошо. Я говорил, что не знаю, как это работает. Сработало вот так.

Он ждал продолжения. А продолжения не было. Изба снова скрипнула.

Внутри что-то шлёпнуло по полу.

— Потом, — сказал я.

— Конечно, — сказал Леонтий. — Подожду. Мертвому торопиться уже некуда.

Я подошёл к телу Леонтия.

— Не трогай, — сказал он резко.

Я остановился.

— Оставить ей?

Мы оба посмотрели на избу.

Из щели под дверью вытекала чёрная слизь. Медленно. Терпеливо. тянулось к телу, как больной язык. Леонтий сжал кулаки. Пальцы не совсем слушались, края ладоней дрожали, будто их нарисовали на дыму.

— Нет, — сказал он.

Я присел рядом с телом. На груди у мёртвого Леонтия лежал крест. Простой. Потемневший от воды, пота, крови и дороги. Верёвка врезалась в шею. Я осторожно снял её через голову.

Леонтий-призрак протянул руку. Крест прошёл сквозь его пальцы. Он не упал, потому что я держал.

— Вот и всё, — сказал он тихо.

— Возьми, — я протянул крест Микуле.

Микула отшатнулся.

— Нет.

— Почему?

— Я родов. Я к Перводреву иду. Мне чужой бог на груди не нужен.

Леонтий поднял бровь.

— Чужой?

— Для тебя не чужой. Для меня — чужой.

— А у твоего Рода с милосердием как?

— Не знаю. Дед говорил: сначала стань волхвом, потом рассуждай о богах.

Я посмотрел на крест. Крест был просто железом. Или не просто. Я видел Числобога, волков под чужим правом, Чернобога с деревянным оскалом, лихоманку, которая ела болезни и боль, как люди попкорн с колой. И всё равно внутри оставался человеком из мира, где богов проще было считать очень сильными жильцами соседних слоёв реальности. Не абсолютами. Просто большими, старыми, опасными существами. Это если допустить их существование в принципе.

В душе я был атеистом, которому просто поневоле приходилось иногда разговаривать с богами. Поэтому крест я взял себе. Не из веры. Из долга.

Верёвка была тёплая, хотя тело уже остывало. Я спрятал крест под одежду, и он лёг слева на грудь, почти поверх знака меры — там, где под кожей жил холодный счёт Числобога.

Крест холодил. Знак молчал. Обе силы не спорили. Просто не видели и не чувствовали друг друга.

— Тело надо сжечь, — сказал я.

Микула вздрогнул.

Леонтий посмотрел на себя мёртвого.

— Хоронить надо.

— Земля как камень. Изба живая. Если оставим, она попробует забрать. А то и возродит ту тетку.

Леонтий долго молчал. Потом сказал:

— Тело уже не я.

— Уверен?

Он посмотрел на свои прозрачные руки.

— Нет. Поэтому… не оставляй его ей.

Я кивнул и пошёл за огнём. Внутри избы было хуже, чем у порога. Чистота слезла окончательно. Пол дышал слизью. Травы висели гнилыми мокрыми бородами. Хлеб вспух плесенью. Тело хозяйки лежало возле стола и уже почти не было телом: кожа опала, кости разъехались, из дыры под ухом выползала серая нитяная мерзость.

Я схватил сухие травы, перевернул лавку, разбил кувшин с мутной водой у печи, чтобы изба не вздумала тушить сама себя, и достал головню. Огонь взял не сразу. Сначала изба закашлялась. Из щелей поднялся жёлтый дым. Он не стремился вверх, а стелился по полу. Потом вспыхнули травы, занялась лавка, и огонь пошёл по стене.

Наружу я вышел уже с копотью на лице и сильно кашляя наглотавшись горького дыма. Микула стоял у тела Леонтия, опустив глаза. Леонтий-призрак смотрел на избу.

— Прости, — сказал я.

Он не повернулся.

— Не трать слова. Ты уже потратил меня.