— Зачем? — спросил я. — Если вы бог, развлекайтесь войнами, жертвами, храмами. Зачем приходить к человеку, у которого и так всё забрали?

— Не всё.

— Остался фикус, да.

— Остался выбор.

Я хотел рассмеяться, но вышел кашель. Мокрый, рваный и жалкий. В груди забулькало. Даже в видении моё тело помнило, что оно просто развалина.

— Выбор? — выдавил я. — Я даже удавиться не могу.

— Жизнь троих или жизнь одного. Смерть троих или одна смерть. Вот твой выбор.

Я перестал кашлять.

В тумане появились нити. Тонкие, светлые, натянутые, как волосы из лунного света. Одни были оборваны. Другие спутаны. Третьи тянулись куда-то в темноту. Числобог взял одну нить двумя пальцами.

На ней мелькнули лица. Марина. Варя. Кирилл. Живые. Не изуродованные. Не неподвижные. Не из памяти, где всё кончилось. Живые.

— Можно отмерить иначе, — сказал он.

— Как?

— Вернуть тебя на несколько минут до того, как они сядут в машину.

Я боялся вдохнуть.

— Они будут жить?

— Если ты не посадишь их в машину.

— А я?

— Поедешь один.

— И умру?

— Да.

Он сказал это спокойно. Без злорадства. Без пафоса. Как человек, называющий сумму в квитанции.

И впервые за полгода мне стало легче.

— Согласен.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Ты ещё не услышал меру.

— Моя смерть за их жизнь. Я понял. Или душа? Согласен!

— Ты должен доехать до поворота.

Я посмотрел на него.

— То есть просто высадить их и уйти пить кофе не получится?

— Нет.

— А если сверну?

— Мера сорвётся.

— И?

— Смерть возьмёт своё. Может, сразу. Может, позже. У них. У тебя. У тех, кто окажется рядом. Долг без платы становится голодным.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

— А после? — спросил я. – Рай? Ад? Ирий? Твой желудок?

— Дверь.

— Куда?

Туман дрогнул. Я увидел землю. Не нашу. Или почти нашу.

Широкая чёрная река под низким небом. Леса, мокрые и бесконечные. Город на холме: деревянные стены, башни, дым над крышами, ворота. На торгу пахло рыбой, навозом, дымом, кислым пивом и мокрой овчиной.

А вот княжий двор. Дружинники в кольчугах дерутся тупыми учебными мечами. Но если таким прилетит, удовольствие то еще, все равно что ломом получить. Ржавые пятна на снегу. У одного на шее висит медвежий коготь, другой, сплюнув кровь, коснулся пальцами не креста, а маленького громового знака на ремешке. У ворот стоит волхв с глазами, завязанными красной тканью. Он бросает в огонь куриные лапки, травинки и чёрный медвежий коготь. Кости затрещали, дым пополз против ветра.

Пир. Князья за длинным столом. Кубки, ножи и улыбки. Женщина в золотом венце гладила край чаши, и вода в ней темнела. Молодой князь с глазами цвета грозы засмеялся, а под ногтями у него заплясали синие искры. Это был сигнал. Одновременный удар нескольких ножей, шестеро мужчин падают, даже не поняв, что их уже убили.

— Русь? — спросил я. – Киевская?

— Похожая.

— Люблю точность.

— Точность не всегда полезна живым. Другая Русь. Но Русь.

Видение сменилось. Снег. Горящий терем. Тела у ворот.

Женщина с седой прядью завязывает красную нить на запястье младенца, а за дверью шаги убийц вдруг становятся медленнее, будто мир вязнет в мёде. Мальчик бросает на стол кости с зарубками. Взрослые князья бледнеют. Через миг один из них улыбался так, что ребёнок должен бежать сразу и не оглядываясь.. Слышится шепот длинной стали вынимаемой из ножен.

— Род Меровичей, — сказал Числобог. — Моя малая кровь. Они не правят временем, как я. Но я им помогаю по старому уговору. Но никогда за просто так.

— С откатом? - по привычке я применил термин из своего любимого строительного бизнеса.

— Всегда.

— Значит, даже магия у вас в кредит.

— Всё в кредит. Но это не магия. Это моя воля.

Видение стало темнее.

Ночной берег. Чёрная вода омута. Трое мужчин. Один держит верёвку. Второй — мальчишку лет восемнадцати, избитого так, что лицо стало сплошной синюшной маской. Третий возится с камнем.

Мальчишка стоит на коленях, руки связаны за спиной. Рубаха мокрая, разорванная. Из рассечённой губы тянется кровь. Один глаз заплыл. На шее багровый след удавки.

— Святослав Мерович, — сказал Числобог. — Княжич. Последний мужчина рода.

— Его же сейчас утопят!

— Да.

— Кто?

— Те, кому выгодно, чтобы последнего Меровича не стало.

Святослав попытался поднять голову. Один из убийц ударил его в живот. Юношу вырвало водой, кровью и жёлчью. Он захрипел, согнулся, но не упал — его держали за волосы.

— Живучий, щенок, — сказал убийца. — Всё меру свою ищет.

Второй засмеялся.

— Сейчас найдёт. Нахлебается полной мерой, ага!

Вот ведь уроды, подумал я. Задумали убить, так убивайте, зачем издеваться?

— Он жив? — спросил я.

— Пока.

— А душа?

Числобог молчал.

— Не нравится мне твоё молчание.

— Его нить почти оборвана. Твоей можно связать остаток.

— Почти — значит не совсем.

— Да.

— Я его убью? Когда появлюсь в его теле?

— Его уже убили, без твоей помощи,

— Почему я? — спросил я немного обдумав текущую ситуацию. — Только без «так надо», ты избранный, только ты сможешь и так далее. Я сорок восемь лет прожил и отличаю ответ от красивого способа послать.