Старик провёл пальцем по краю стола. На чёрной поверхности проступили зарубки. Тысячи зарубок. Некоторые свежие. Некоторые старые настолько, что казались трещинами.
— Ты умеешь жить после конца.
— Я лежал после конца. Разница есть.
— Ты не стал пустым. Не стал святым. Не стал зверем. И твой конец, наступал несколько раз. В шестнадцать, когда избили. В девятнадцать, когда…
— Я просто выживал! И все!
— Вот я и говорю. Ты выживаешь. Это очень важно. Многие не умеют выживать. А ты - не умеешь умирать.
Я не нашёлся, что ответить на такое заявление. Вспомнились и рискованные операции в милиции, когда я несколько раз был на грани. Потом, наезды бандитов на мою контору и две реальные стрелки, после одной из которых осталось целых шесть трупов. И еще кое что.
— Что я получу кроме мокрой смерти? — спросил я наконец.
— Обрывки языка. Имена. Обычай. Память тела. Кровь Меровичей, если она тебя примет. Его знак и мою меру.
— В смысле, если примет? А если нет?
— Умрёшь. Но ты это умеешь выживать.
— Этот пункт у тебя везде.
— Он часто встречается у смертных.
Туман снова дрогнул. Я увидел палату. Себя на койке, худого, серого, с открытыми глазами. Фикус у окна. Трещина на потолке. Медсестра в коридоре говорит кому-то:
— Этот из шестой ещё долго протянет. Крепкий. Просто поразительно и как выжил?
Потом кладбище. Три могилы. Марина. Варвара. Кирилл. Рядом пустое место. Для меня.
— Хватит, — сказал я. - И не делай так больше. Не нужно копаться в моем мозге.
— Выбирая ты должен понимать варианты.
— Я уже выбрал.
— Тогда говори. Не просто на эмоциях, а осознано и четко.
Я закрыл глаза. Их лица встали передо мной сразу. Марина — усталая, живая, сердитая. Варя — смеющаяся, с телефоном в руке. Кирилл — сонный, лохматый, на кухне ночью, когда «просто за водой», а сам жуёт бутерброд.
Живые имеют право злиться, ненавидеть, не прощать. У мертвых прав нет. Только обязанность, лежать и гнить. Несмотря на слова Числобога, как раз выбора у меня и нет.
— Я, Всеволод Георгиевич Туманов, принимаю эту сделку, — сказал я. — Ты возвращаешь меня на несколько минут назад до той аварии. Я не сажаю семью в машину. Еду один. До поворота. Умираю. После смерти моя душа уходит в тело Святослава Меровича. Дальше — долг, род, омут и вся эта бадья с князьями, богами и ножами под столом.
— Принято.
Слово ударило тише пощёчины и тяжелее приговора.
— Запомни, — сказал Числобог. — Не ищи справедливости. Ищи меру.
— Потрясающее напутствие. Прямо хочется жить. Чтобы, блин понять, что ты имеешь ввиду.
— Захочешь сильнее, когда начнёшь тонуть, - усмехнулся Числобог. Лучше бы он этого не делал, когда он серьезен, он не такой жуткий. Он взял светлую нить двумя пальцами.
— Можно последний вопрос?
Я посмотрел на родные лица в тумане. Старик медленно кивнул.
— Они будут счастливы?
— Они будут живы, — сказал он.
Больше я не спрашивал.
Старик сдвинул последнюю костяшку. Щёлк. И мир порвался. Меня выдрало из койки. Нет, тело, изломанное и умирающее осталось там, а вот сам я будто повалился, но не вниз, а сразу во все стороны. За мной потянулись трубки, запах хлорки, боль, потолок, фикус, шесть месяцев гниения, вина, кладбищенская земля. Всё это липло, цеплялось, не хотело отпускать. А потом оборвалось и осталось где-то там – в несбывшемся..
Я сидел за рулём. Живой. Целый. Руки на руле. Пальцы слушаются. Ноги на педалях. Спина чувствует сиденье. Грудь поднимается сама, без хрипа, без усилия. Сердце колотится так, будто пытается выломать рёбра изнутри. Я чуть не рассмеялся. Я мог двигаться. Просто двигаться, какое это счастье!
Правая рука сжала руль. Левая тоже. Левая, чёрт побери, тоже!
— Всеволод, ну что ты застыл? — сказала Марина. — Поехали уже.
Я повернул голову. Она стояла у пассажирской двери. Живая. Волосы чуть растрёпаны дождём, сумка на плече, брови сведены. Какая же она красивая!!! Сейчас начнёт ругаться, что мы опаздываем, что я опять завис, что нельзя всё время держать людей на нервах.
За ней Варя застёгивала рюкзак. Кирилл стоял чуть дальше, с телефоном и одним наушником в ухе. Живые. Тёплые. Мои.
Я едва не сорвался. Едва не выскочил, не обнял, не упал перед ними на колени прямо на мокрый асфальт. Едва не начал орать, что люблю, что простите, что не садитесь, никогда не садитесь, бегите отсюда, живите, живите, живите.
Нельзя. Если объясню — не поверят. Если заплачу — полезут ко мне. Если буду мягким — сядут в машину. Значит, нужно сделать то, что у меня всегда получалось лучше, чем быть хорошим мужем. Стать скотиной. Как на работе, с прорабами. С ними по-другому вообще нельзя.
— Вы не едете, — сказал я.
Марина замерла.
— Что?
— Я еду один.
— Сева, не начинай.
Господи, как она сказала «Сева». Так просто. Так живо.
— Уже начал. В машину не садитесь.
Варя подняла голову.
— Пап, это шутка?
— Нет.
Кирилл снял наушник.
— Мы опаздываем вообще-то.
— Не мы. Я.
Марина потянула ручку двери. Я нажал блокировку. Щёлк. Она посмотрела на меня уже иначе. О, этот ее взгляд! Как он меня бесил раньше. Как мне его не хватало уже полгода…
— Открой.
— Нет.
— Что с тобой?
Времени было мало. Часы на панели резали глаза. Дождь стучал по крыше. Где-то впереди уже ждала мокрая трасса, поворот и фура.
— Ничего, — сказал я. — Просто понял, что не хочу ехать с вами.
Тишина стала тяжёлой. Варя моргнула. Кирилл нахмурился. Марина побледнела. Совсем чуть-чуть. Но я заметил. Я за годы брака научился замечать её боль даже тогда, когда делал вид, что не замечаю.
— Повтори, — сказала она.
— Я устал, Марин. От разговоров. От претензий. От ваших лиц. От тебя. Хочу поехать один.
