— Отдай Боряту и мы уйдём.

— И не тронете нас.

— Пока вы идёте к дереву — не тронем.

— Клянитесь. Богами, матерями, детьми. Каждый!

Ратник сплюнул в снег.

— Клянусь.

По толпе пронеслось это слово и когда поклялся последний Микула кивнул.

— И волхва пусть оставят, — сказал Леонтий. - Связанного.

Я не возражал и передал это требование воинам, хоть и не понимал, зачем Леонтию волхв Чернобога.

Ратники переглянулись. Им было всё равно. Волхв был им нужен только как проводник сюда. Обратно дорогу они уже знали или думали, что знают. Связанного волхва вытолкнули вперёд и он упал лицом в снег.

Я толкнул Боряту к его людям.

— Он под сейчас охмурен Морановичами, — сказал я. — Свяжите. Иначе нарушит клятву, как только очнётся.

— Сам знаем, кого вязать, — буркнул старший, но все же махнул людям рукой и они связали Боряту. Он пришёл в себя уже на половине процесса, начал биться и орать. Двое навалились сверху. Третий ударил его кулаком под дых. Борята захрипел. Я посмотрел на него.

— Передай Велесовичам и Морановичам. Если отстанут сами — я к ним не полезу. Мне не нужны ещё смерти. Но пусть вернут то, что взяли у рода Меровых.

Борята плюнул кровью и широко оскалился.

— Ты даже не знаешь, о чем говоришь, щенок!

Ратники подняли его и потащили вниз. Остальные отходили, не поворачиваясь к нам спинами сразу. Сначала пятились. Потом пошли быстрее. Через несколько минут на склоне остались только следы, кровь, два трупа без голов, связанный волхв и мы.

Я устало опустился на снег.

Рука дрожала так, что обломок меча выпал из пальцев.

Леонтий приблизился к связанному волхву и тот попытался отползти.

— Не надо, — сказал Леонтий. – Не позорься.

Волхв замер.

— Ты меня помнишь? – ласково спросил Леонтий.

Тот кивнул.

— Скажи это.

Волхв сглотнул.

— Помню.

— Что ты хотел сделать?

Дрожащий волхв закрыл глаза. Леонтий наклонился ближе. Он не угрожал и не рычал. Просто приблизил лицо, сквозь которое уже просвечивал снег.

— Скажи.

— Отдать, — прошептал волхв. — Чернобогу.

— Кого?

— Тебя.

— Меня, — повторил Леонтий.

Волхв задрожал сильнее.

— Я не знал...

— Чего не знал? Не знал, что если ударить человека по голове кувалдой, человек умрет? Не знал, что меня освободят в последний миг? Не знал, что я и после смерти тебя найду?

Волхв молчал. Его била крупная дрожь. Нечасто я видел, чтобы человек так сильно боялся.

Леонтий обошёл его. Связанный пытался повернуть голову следом, но не мог.

— Ты хотел взять живого, сделать из него мёртвого, а из его жизни сделать плату, — сказал Леонтий. — А теперь мёртвый стоит над тобой и думает, что делать с живым.

— Прости.

— Не меня проси.

Волхв задышал ртом. Посмотрел на Микулу.

— Прости.

Микула не ответил, только удивленно приподнял бровь. Леонтий молча покачал головой. Волхв уставился на меня с надеждой и обреченностью одновременно.

- И не их, - сказал Леонтий. Ты так ничего и не понял. Я говорю о Господе. Единственном истинном Боге. О том, кого вы в своем невежестве подменяете идолами бесов, считая их богами.

Волхв начал плакать. Без громких всхлипов. Просто из глаз пошла вода, а руки ещё были связаны, и он не мог её вытереть.

— Если бы я был только мёртвым, я бы попросил его оставить тебя связанным здесь, подыхать на морозе, - Ленонтий кивнул на меня.

Волхв перестал дышать.

— Если бы был только обиженным, я бы попросил привязать тебя к тому дереву и попросил пытать, пока ты не сойдешь с ума от боли и безысходности.

Волхв зажмурился.

— Если бы был только живым человеком, может, ударил бы сам.

Леонтий выпрямился.

— Но я священник.

Он повернулся ко мне.

— Развяжи его.

Я не сразу понял.

— Он хотел принести тебя в жертву.

— Помню.

— И ты хочешь его отпустить?

— Я мёртвый, — сказал Леонтий. — Но я священник.

Я посмотрел на Микулу. Тот устало закрыл глаза.

— Делай, — сказал он. — Леонтий уже решил судьбу этого человека.

Я перерезал верёвки обломком меча. Волхв не сразу поверил, что и правда свободен. Сел на снег, растирая запястья. Смотрел то на меня, то на Леонтия, то на тела без голов.

— Ты хотел отдать его Чернобогу, — сказал я. — Беги, пока я тоже не решил твою судьбу. Я то не священник.

Волхв поднял голову.

— Я не только Чернобогов.

— Да-да, я помню. То ли сиамские близнецы, то ли бог – шизофреник, что-то такое.

— И Белобогов тоже, — сказал он быстро. — Я все понял. Все понял, правда!

Леонтий смотрел на него без улыбки.

— Ничего ты не понял. Чернобог, Белобог, Морана, Велес, Числобог… между ними нет разницы. Они все бесы и людоеды. Им всем нужны чужие смерти. А вы им служите и кормите кровью. Даже ты, - Леонтий ткнул в меня прозрачным пальцем.

— Вот это поворот, - буркнул я. – Я-то тут с какого боку?

- Да ну вас, - махнул рукой священник. – Ты еще здесь? Почему сидишь? Вали уже!

Волхв Чернобога встал, поклонился призраку в пояс и сказал:

- Кажется, я тебя понял. Вот теперь правда, понял. И я… еще обдумаю твои слова. И поступок.

Больше он ничего не сказал и даже не попрощавшись ушел. Но не туда куда ушли ратники и не к Перводреву, а совсем в другую сторону.

Мы шли к перводреву уже давно, но его свет не становился ни ярче, ни ближе. Просто лес вокруг понемногу переставал быть чёрным. Сначала я заметил это по снегу: он больше не серел под ногами, а будто светился изнутри, словно под ним лежали угли, засыпанные тонким слоем золы.

Потом стало легче дышать. Рёбра всё ещё ныли после вчерашней схватки, плечо горело под повязкой, ладонь дёргалась от ожога, но все равно стало как-то легче. Моровая мутность, которая всю дорогу лезла в голову чёрной ватой, слегка отступила, и это было уже прекрасно.

— Почти дошли, — сказал Микула.

Лес расступился.

Перводрево стояло не на поляне, а на мега-супер-гипер-огромной поляне. Сам ствол ясеня был в диаметре метров двадцать, не меньше. Кора лежала на нём тёмными пластами, и в этих пластах виднелись старые заросшие резы. Одни были белыми рубцами. Другие — чёрными, будто в них когда-то заливали не кровь, а саму ночь. У корней стояли высохшие чаши, валялись кости животных, выцветшие ленты, обломки глиняных вещей. Никакого храма, никаких ворот, никаких рук, протянутых навстречу.

Микула сделал шаг к стволу и остановился. Я видел, как он держится: спина прямая, зубы сжаты, пальцы вцепились в ремень так, что побелели костяшки. Он хотел дойти красиво, до самого конца, как ученик волхва Рода. Как тот, кто мужественно протащил через лес свою клятву, мор и костяной холод Мораны в собственной крови.

Но свет Перводрева не требовал красивого жеста, и даже не понимал разницы между гордо идущим и едва переставляющим ноги человеком Он просто был — тёплый, ровный, древний и безразличный. И в этом свете больше не надо было изображать, что ты сильнее, чем есть. Микула понял это, выдохнул и медленно сел у корня.

— Ноги не держат, — сказал он.

— Вижу.

— Садись... Здесь уже можно перестать быть несокрушимой скалой. Спасибо тебе… Без тебя бы я точно не дошел. Хорошо, что ты не умеешь умирать.

Я ухмыльнулся и ответил, как Числобогу когда-то:

- Мне больше нравится формулировка – умею выживать.

И только тогда я понял, насколько устал. Я сел рядом с парнем и вытянул усталые ноги.

Микула сидел, привалившись плечом к корню, и смотрел на ствол. Глаза у него начали закрываться.

— Не спи, — сказал я. – Тебе нужно сделать то, зачем мы пришли.

— Не могу.

— Микула.

Он открыл глаза, но не полностью.

— Это не морный сон. Это заслуженный отдых. Тут тихо и безопасно. Расслабься, княжич.

Леонтий опустился на корень рядом с нами. Ясное дело, не сел в прямом сысле а просто изогнул призрачное тело так, чтобы казалось, будто оно сидит.