Дальше между пнями лежала тропа.

Она выглядела почти настоящей.

Я уже сделал шаг, когда Микула схватил меня за рукав.

— Стой.

Я замер.

— Что?

Он смотрел не на тропу. На снег у моих ног. Там, где мгновение назад не было ничего, лежала красная нитка. Тонкая. Мокрая. Спутанная. Та самая, которую Микула отрезал от мотка, который спрятал за пазуху.

Микула медленно сунул руку под одежду. Побледнел.

— Она у меня, — прошептал он и показал мне моток.

За деревьями, впереди, коротко хрустнул снег. Не за спиной. Впереди. Потом второй раз. Третий. Микула поднял голову и принюхался.

— Это не человек.

Из темноты донёсся низкий протяжный вой. Потом ему ответили справа. И слева. Микула сжал моток нитки так, что побелели пальцы.

— Волки, — сказал я.

Он медленно покачал головой. Вой повторился ближе. Микула прошептал:

— Нет. Не просто волки. Велесовы.

Первый волк вышел из темноты.

Огромный, серый. В свежем отпечатке его лапы темнела тонкая косая черта, будто снег там не продавили, а надрезали. Он посмотрел не на меня. На Микулу. Как на уже найденное, которое осталось только взять.

Потом хрустнуло справа. Слева. За спиной.

Волчьи Ляды перестали быть просто лесом. Они стали пастью.

Я поднял сулицу.

Микула стоял рядом, белый, с разбитой губой и больным плечом. Красную нитку Горыни он сжимал у груди, будто это была не нитка, а последняя дверь в мир, где взрослые ещё могут что-то исправить.

— Сколько? — спросил я.

Он не ответил.

— Микула.

— Много.

Из темноты вышел второй волк. Третий. Четвёртый и пятый.

Они не кидались. Не рычали. Просто выходили и занимали места. Между пнями. У старой ольхи. У промоины, где ещё недавно хрипел худой из людей Боряты. За спиной, отрезая путь назад.

Около двадцати. Может, больше. Когда тебя окружают волки, арифметика быстро превращается в молитву. Волк впереди сделал мягкий шаг.

В следе снова осталась тонкая косая черта.

Микула прошептал:

— Велесовы.

— Это я уже слышал. Что значит велесовы? Волки Велеса?

— Нет. Обычные волки. Но они не сами. Не сами пришли. Их пригали… им приказали… Велесовы. Они умеют.

— Велесовы это как Меровичи? Фамиля такая? То есть, род?

— Да. Князья. Соседи.

—Понятно, - я кивнул, испытав какое-то болезненное удовольствие. Так и знал, что на одном Числобоге все не закончится. Хотя, тут еще Род есть, раз уж я его волхва встретил. Интересно, а сколько всего? Трое? Десять? Сто? В каждой деревне свой собственный?

Сзади кто-то застонал. Я резко повернул голову. Рыжебородый, которого я уложил древком в висок, шевелился в снегу. Лицо разбито, борода в крови, колено повреждено, но живой гад, всё-таки поднимался. Чуть дальше худой уже выползал из чёрной воды промоины. Пальцы сломаны, лицо серое, в глазах звериный ужас. Лютша лежал у пня, связанный, с распухшим горлом и покалеченной рукой. Пытался отползти, но петля на ногах держала.

Ещё один — серошапый, тот, что бил меня дубинкой сзади, — поднялся на колени и бешено тряся головой, закашлялся кровью.

Живые. Пока. Но тут уже не все от меня зависит.

Рыжебородый увидел волков. И сразу перестал смотреть на меня как на врага. Это было почти смешно.

— Княжич, — прохрипел он.

— Что?

— Давай потом додеремся?

— Потом ты хотел мне руки отрубить.

— Потом.

Он вытащил из одежды не замеченный мною короткий широкий нож. Топорик его уже был у меня за поясом.

— Развяжи малого.

Я посмотрел на Лютшу.

— Чтобы он мне спасибо сказал?

— Не дурей, княжич. Волкам всё равно, чья кровь. Твоя, моя, мальца. Сейчас вместе стоим. Потом — как боги дадут.

Худой у промоины заорал:

— Развяжи, сука! Они нас всех порвут!

Я глянул на Микулу.

— Они всех возьмут?

Микула сглотнул.

— Да.

— Тебя снова хотят живым?

— Не знаю. Думаю, волки таких сложностей не понимают.

Я подошёл к Лютше. Он дёрнулся от меня так, будто я страшнее стаи.

— Дёрнешься не туда — добью раньше волков.

Он испуганно кивнул. Я перерезал путы, Лютша с кряхтением встал, баюкая искалеченную руку. Волки шагнули ближе. Как по команде. Все сразу. Круг сжался.

Лютша жалобно заскулил.

Микула вдруг сказал:

— Я могу попробовать.

— Что?

— Волков. Освободить.

Рыжий вскинул голову.

— От чего?

— От чужой воли.

Худой захрипел:

— Малец, если можешь — делай!

— Мне нужно время, — сказал Микула.

— Сколько?

— Не знаю. Я не делал такого.

Серый волк впереди опустил голову. Сделал шаг. Вожак. Боже, да он просто огромный! Разве бывают такие волки? Или в этом мире, такие как раз и бывают?

— В центр, — сказал я Микуле.

— Что?

— В центр. Садись, становись, ложись. В позу лотоса скрючивайся, не знаю что тебе нужно! Но делай своё непонятное. А мы будем делать свое, простое.

— Простое?

— Не дать тебя сожрать.

Рыжий коротко хохотнул, сплюнул кровью.

— Слышали, псы Боряты? Княжич командует.

Худой поднялся, подобрал палку от сулицы. Серошапый нашёл свою дубинку. Лютша сидел у пня, связанный, с выпученными глазами.

— Нож не дам.

— Я...

— Камень возьми.

Он взял камень. Одной рукой.

Рыжий встал справа от меня. Худой — слева. Серошапый чуть позади. Микула опустился на колени в центре, положил перед собой красную нитку и обе ладони.

Волки пошли. Сначала трое.

Первый ударил по худому. Тот встретил сулицей, но рука не держала. Волк ушёл под удар, вцепился ему в бедро и дёрнул на снег. Худой заорал. Рыжий шагнул и ударил ножом зверю в шею. Не добил, но заставил отпустить.

Второй бросился на меня.

Я ткнул сулицой в пасть, получил удар лапой по древку, сулица вылетила из рук и я понял, что так скоро останусь и вовсе без оружия.

Волк прыгнул снова. Я бросил ему в морду снег с грязью и кровью. Он моргнул. Мне хватило. Топорик рыжего вышел из-за пояса и ударил снизу. По челюсти. Кость хрустнула. Волк отскочил, мотая башкой, а я едва удержался на ногах.

Третий шёл на Микулу.

Серошапый бросился наперерез. Хорошо бросился. Молча, по-деловому, как человек, который понял: потом может не наступить. Дубинка ударила волка по морде. Зверь вильнул, зубы клацнули у самого плеча Микулы, и тут же второй волк ударил серошапого сбоку.

Не укусил. Сбил. А потом уже укусил. В горло.

Серошапый забился ногами, снег под ним сразу стал красным. Микула дёрнулся.

— Не смотри! — рявкнул я.

— Он...

— Делай! Ну то!!! Что делаешь!

Микула зажмурился и положил ладони на нитку. Он начал шептать. Слов я не разобрал. Не заклинание. Не молитва. Скорее спор ребёнка с закрытой дверью.

Рыжий зарезал волка, который держал худого. Он навалился на зверя всем весом, давил, резал и хрипел, пока волк не перестал рваться.

Худой отполз, оставляя тёмную полосу.

— Встать можешь? — спросил я.

— Пошёл ты...

— Значит, можешь.

Он встал.

Волки ударили второй раз. Теперь сразу пятеро. Вот тут бой кончился и началась работа мясника. Не было красивых движений. Только зубы, снег, пар, кровь и чужие тела, которые лезут к твоему горлу. Я рубил топориком по мордам и лапам. Не убить — остановить. Не остановить — хотя бы сбить прыжок. Один волк схватил меня за рукав и рванул; ткань пошла, кожа под ней тоже. Я ударил его лбом в нос, почувствовал, как что-то хрустнуло — у него или у меня, не понял.

Рыжий стоял рядом, матерился сквозь кровь и резал всё, что подходило близко. Он держался лучше, чем должен был. Злой был. Злость иногда заменяет суставы. Но ненадолго. В каждый рукав вцепилось по три зверя, еще один прыгнул сзади, заваливая бородача в снег.

Худой упал третьим.

Волк прыгнул ему на грудь. Худой успел всадить сулицу зверю в бок, но второй волк взял его за лицо. Крик оборвался сразу. Даже хорошо. Некоторым смертям крик только мешает.