Лютша ударил камнем волка по лапе.

Бесполезно.

Но храбро.

Зверь повернул к нему морду. Я метнул топорик.

Плохо. С усталости, одной рукой, через плечо рыжего. Но попал обухом в бок волчьей головы. Волк пошатнулся, и Лютша отполз к Микуле, бормоча что-то похожее на молитву, хотя до этого я не замечал в нём набожности.

Микула шептал громче. Красная нитка под его ладонями лежала на снегу. Снег вокруг неё таял тёмной кашей. Мальчишка дрожал всем телом, но ладоней не убирал.

Волки начали выть. Не по одному. Вместе. Один длинный вой через двадцать глоток. Микула согнулся, будто звук ударил его под рёбра.

— Не ваши, — прошептал он.

Я едва услышал.

— Не ваши...

Вожак поднял голову. В его глазах не было злости. Там было чужое внимание. Кто-то смотрел через зверя. На Микулу. На нитку.

На нас всех, стоящих в крови.

Серошапый уже не двигался. Худой тоже. Лютша плакал у пня и всё равно держал камень. Рыжий хрипел рядом, нож в его руке ходил всё медленнее.

И тут знак меры на моей груди дрогнул. Серошапый умер рядом. Худой умер рядом. Два волка умерли рядом, хотя их смерти Числобогу были почти не интересны. Смерть была вокруг. Не воспоминанием, не возможностью. Она парила в воздухе тёплой кровью, хрипом, последним дёрганьем лап.

И знак пил. Не спрашивал. Не просил. Просто пил. Мир изменился.

Волк прыгнул на меня — и вдруг его полет стал медленнее.

Нет не он замедлился, а я ускорился. Между его движением и моим ответом появилась лишняя доля. Маленькая. Почти смешная. Но в драке это возможность выжить.

Я ушёл под прыжок и ударил ножом в брюхо. Волк пролетел мимо, распахнув себя о лезвие. Рыжий приподнялся и прохрипел:

— Что это было?

— Не знаю.

Я врал. Я знал. Смерть рядом стала платой. Как мне там говорили? По древне нему договору? Или уговору? А, да пофиг!

Ещё один волк бросился на Лютшу. Я успел. Просто успел. В обычном режиме — не успел бы. В этом — легко. Шаг, разворот, нож в шею, толчок плечом. Зверь рухнул на бок.

Лютша смотрел на меня снизу вверх.

Теперь он боялся уже не волков. Правильно. Я тоже начинал себя бояться.

Микула закричал:

— Не трогайте их!

— Кого?! — рявкнул рыжий.

— Волков!

— Да пошёл ты! - Рыжий ударил ножом очередного зверя в морду.

Микула зажмурился сильнее.

— Не ваши! — крикнул он. — Не по крови! Не по кости! Не по зову! Отпустите!

Вой дрогнул.

Один волк остановился посреди прыжка. Не красиво, а почти комично. Просто его тело вдруг забыло, что должно делать. Лапы пошли не туда. Он рухнул в снег, закувыркался, вскочил, мотнул головой и заскулил. Другой волк отступил. Третий развернулся к вожаку и оскалился. Вожак зарычал.

И в этом рыке я услышал не зверя. Человеческую злость. Далеко, за лесом, кто-то чужой тянул поводок. Микула тянул обратно, но мальчишка был слабее. Но чужие были далеко, а волки здесь.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал Микула.

Его качало. Кровь брызнула из носа и закапала на нитку. Его плечи дрожали. Ладони, кажется, примерзали к снегу.

— Ещё чуть-чуть.

На ногах из людей Боряты остался только рыжий. Лютша был жив, но не боец. Серошапый мёртв. Худой мёртв. Рыжий хрипел.

Рыжий встретил очередного зверя ножом, но сил уже не было. Волк вцепился ему в плечо, повалил. Я шагнул, ударил ножом в пасть, провернул. Зверь дёрнулся и отпустил. Рыжий поднялся. Как — не знаю. Колено не держало. Руки разорвано. Лицо серое, половина скальпа содрана. Но поднялся.

— Сука, — сказал он волку.

Вожак коротко завыл. Как приказ. И стая дрогнула. Волки отступили на шаг. Потом ещё. Не все. Несколько раненых ещё кружили, рычали, не понимая, куда делась рука, которая держала их волю.

Микула поднял голову. Глаза у него были почти пустые.

— Сейчас уйдут, — сказал он. — Не бейте. Они уйдут.

Рыжий за моей спиной сделал вдох.

Будто кто-то резко потянул его за невидимый ошейник. Я услышал это раньше, чем понял. В драке учишься слышать вдох перед ударом. На улице. На границе. В подъезде. В лесу. Разницы мало.

Рыжий бросился не на волка. На меня.

Руки у него были широкие, тяжёлые. Он ударил сзади, обхватил мою шею и дёрнул. Профессионально. Шею ломать он умел. Перед глазами вспыхнул снег. Воздух исчез.

— После, значит, — прохрипел я.

Он не ответил. Только давил. Пальцы впились под челюсть, локоть встал на затылок. Ещё рывок — и моё новое тело останется в Волчьих Лядах, а Всеволод Георгиевич Туманов отправится выяснять, умеет ли Числобог возвращать дураков дважды.

Правая рука с ножом была зажата. Левая не слушалась. Ноги скользили.

Рыжий был почти мёртв, но почти — мерзкое слово. Иногда в нём помещается слишком много силы. Я откинул голову назад. Попал ему в лицо. Он хрюкнул, но не отпустил. Я ударил пяткой по его колену и он зарычал. Давление на шею стало сильнее.

Мой мир сузился до чёрного круга. Тогда я сделал то, что делают не герои, а те, кто хочет жить. Или не умеет правильно умирать.

Повернул голову и вцепился зубами ему в ухо. До хряща. До крови. До крика. Насколько смог с зажатой шеей дернул челюстью.

Рыжий взвыл и на миг ослабил хватку. Мне хватило.

Я вывернулся вниз, ударил затылком ему в подбородок, нож нашёлся в руке сам. Или знак помог. Или смерть вокруг. Уже не знаю. Я ударил под рёбра. Рыжий хрипнул. Второй удар. Он попытался снова схватить меня. Третий.

Тело рыжего навалилось на меня тяжёлым мешком. Горячая кровь пошла по моей руке. Один глаз у него был разбит, второй смотрел зло и удивлённо.

Как будто он сам не понял, зачем бросился.

— Борята... велел... — прошептал он.

— Борята много чего тебе велел.

— Не... он...

Кровь пошла у него изо рта.

И тут знак меры раскрылся. Не нагрелся. Не кольнул. Раскрылся, как пасть.

Жизнь рыжего вошла в меня ударом. Будто кто-то вбил в грудь кол, полный огня. Я задохнулся. Пальцы скрючило. Зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти. Мир на миг стал красным, белым, чёрным — и слишком медленным.

Силы было много. Неправильно много. Не как от смерти рядом. Не как от чужого конца, который знак слизнул с воздуха. Я убил сам. И взяв его смерть, передал Числобогу. По древнему уговору. А за это, Числобог отдарится… отдарится чем??? Временем?

Этого хватит бы не на лишний удар сердца. На настоящий откат. Как тот, что позволил мне выбраться из омута. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал вкус крови рыжего во рту.

И хуже всего — я понял, как получить ещё. И стать почти бессмертнеым.

Рыжий умер на мне. Я столкнул его в снег. Вокруг стало тихо. Слишком тихо. Волки ушли.

Пока я дрался с рыжим, стая растворилась между деревьями. Остались только следы, кровь, парящие трупы и вожак у дальней ольхи. Он посмотрел на Микулу. Потом на меня.

На мёртвого рыжего. И ушёл. Без воя. Без угрозы. Просто растворился среди ветвей, будто его и не было.

Микула стоял на коленях посреди круга крови. Красная нитка лежала перед ним чёрной мокрой змейкой. Он смотрел на меня. Не на волков.

— Ты его взял, — сказал он.

Я вытер рот рукавом. На рукаве осталась кровь и кусок чего-то тёмного. Мочка уха. Я стряхнул его в снег.

— Он пытался сломать мне шею.

— Ты его взял.

— Да.

— Теперь ты сильнее.

— Да. Нет. Но могу стать быстрее. Или, наоборот замедлить врага. Или стрелу. Или падающий на голову камень. Иногда скорость полезней силы.

Лютша всхлипнул.

Он сидел у пня, камень всё ещё в руке. Волк успел задеть его бок, но неглубоко. Жить будет. Если повезёт.

— Вставай, — сказал я.

Он не двинулся.

— Вставай, пока я добрый.

Он шатаясь встал.

Микула вдруг обернулся.

— Там.

У промоины кто-то хрипел.

Я пошёл туда. На снегу лежал худой.

Я был уверен, что он мёртв. Ошибся. Лицо разворочено, грудь разодрана, живот прижат обеими руками, словно он пытался удержать внутри себя то, что давно решило выйти. Но глаза были живые.