Плохие глаза. Те, которые уже видят край.

Он сфокусировался на Микуле.

— Волхвёнок...

Микула присел рядом и тут же побледнел.

— Я не могу.

— Чего? — спросил я.

— Помочь ему. Я... я не знаю как.

Худой усмехнулся. Кровь пошла пузырём у губ.

— Тут... никто... не знает.

Я сел на корточки рядом.

— Говори быстро.

Он посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но злость в нём ещё жила.

— Ты... княжич?

— Сегодня уже да.

— Борята...

Он закашлялся. Микула дёрнулся, хотел помочь, но не знал чем. Худой схватил его за рукав.

— Слушай. Малец. Не он... не сам...

— Кто? — спросил я.

— Борята. Не сам.

Лютша у пня замер. Я медленно повернул голову.

— Что значит — не сам?

— Глаза... были не его. После Сновска. После... человека с печатью.

— С какой печатью? Ты ее видел?

Худой сглотнул кровь.

— Белая кость... на чёрном воске. Птица или баба с крыльями... не знаю. Старшие сказали: моров знак.

Микула резко поднял голову.

— Моровичи?

Худой посмотрел на него почти с благодарностью.

— Они. Моранины. Наследники Мораны. Борята до того ругался. Пил. Боялся. Но не хотел… Велесовичи дали много серебра. Но Борята жадный… Захотел награды с двух концов. Но он не хотел…

— Не хотел чего?

— Княжича... в омут. Медленно велели. Не резать. Не душить сразу. В воду. С камнем. Чтобы смерть сама дошла. Чтобы Морана успела взять. Он не хотел… Хотел быстро.

Холод прошёл по спине. Не от ветра. Меня не просто убивали. Меня кому-то передавали. Моране. Это еще что за чертяка такая?

— Потом пришёл человек с печатью, — прохрипел Ратша. — И серый был. Не вместе. Рядом. Борята вышел другой. Тихий. Сказал: “Камень на шею”.

Он не договорил. И не надо было.

— Почему раньше молчал? — спросил я.

Худой улыбнулся.

— А ты... не мне... пальцы ломал. А парень не знал…

Справедливо. Ненавижу, когда умирающие бывают правы.

— Родители есть? — спросил Микула вдруг.

Худой не понял.

— Что?

— Твои. Кому сказать?

Он посмотрел на мальчишку и в лице его что-то дрогнуло. Нет, не раскаяние. Поздно для раскаяния. Просто человек вспомнил, что он не всегда был гнидой.

— В Селищах... за Мерянкой. Отец — Дорофей. Мать — Устинья. Скажи... что Ратша...

Он закашлялся. Значит, не худой. Ратша. Имя у человека всё-таки было.

— Скажи... волки. Не говори... что в омут ходил. Мать... не надо.

Микула сглотнул.

— Скажу.

Ратша сжал его рукав сильнее.

— Добей.

Микула отдёрнулся.

— Нет.

— Добей, волхвёнок.

— Я не...

— Лесом не дотащишь. Живота нет. Муччится буду до ночи… потом все одно подохну. А ночью встану. Или волки вернутся. Или он...

Ратша посмотрел на меня.

— Только не… не он.

— Что не он? — спросил Микула.

Ратша смотрел только на него.

— Не княжич. Он... возьмёт. Я видел. Рыжего взял.

Микула замер.

— Душа портится, — прохрипел Ратша. — Когда смерть... в плату. Не хочу туда. Не к нему. Ты... чистый ещё.

Микула побелел. Я хотел сказать, что он ошибается. Не сказал. Потому что не был уверен. После рыжего внутри меня всё ещё горела чужая жизнь. Сладкая. Грязная. Удобная. Она просила действия. Просила смысла. Просила потратить её правильно.

Например, откатить время. На несколько минут. Вернуться к началу боя. Спасти Микулу от крови. Спасти рыжего. Спасти серошапого.

Потом убить кого-нибудь ещё. Взять ещё. Снова все исправить. Думаю, тут какая-то ловушка. Не стоит злоупотреблять, пока не разобрался. Да и потом не стоит.

— Нет, — сказал Микула.

Ратша закрыл глаза.

— Тогда... я сам...

Он попытался дотянуться до ножа у моего пояса. Не смог.

Микула отвернулся.

— Я не убийца.

— Он просит тебя, - мягко сказал я. – Не убить. А избавить от мук.

— Я не могу!

— Можешь.

— Ты не знаешь!

Я наклонился к нему ближе.

— Знаю. Все могут. Просто некоторые недостаточно хотят.

Он замолчал. Я показал на Ратшу.

— Если это сделаю я, я его возьму.

— Не бери.

— Не могу. Оно само так получается

Микула смотрел на меня так, будто я ударил его. Может, и надо было.

— Это не милосердие, — прошептал он.

— Милосердие. Просто грязное.

— У милосердия не должно быть ножа.

— Скажи это хирургам.

- Кому?

- Не важно. Потом объясню. Он страдает. У него кишки по снегу разборосаны.

Ратша застонал.

И от этого Микулу передёрнуло сильнее. Я протянул ему нож рукоятью вперёд.

— Под это рёбро. Вверх. Быстро. Не пили горло. Не мучай. Приставь нож и резко ударь кулаком по рукояти.

Микула взял нож. Руки у него дрожали так, что лезвие ходило из стороны в сторону.

— Я не смогу.

— Сможешь.

— Если промахнусь?

— Я рядом.

— А если...

— Микула.

Он посмотрел на меня.

— Он уже умирает. Ты не смерть ему даёшь. Ты убираешь лишнюю боль. Ты же будущий волхв. Должен понимать такие вещи.

Микула заплакал. Без звука. Просто слёзы текли по грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Ратша открыл глаза.

— Малец...

Микула опустился рядом.

— Скажу Дорофею и Устинье, — прошептал он.

Ратша попытался кивнуть. Не смог.

— Скажу, что волки.

— Спасибо...

Микула ударил.

Ратша выдохнул. И всё. Никакого света. Никакой музыки. Только тело стало телом. Микула отпустил нож и отполз назад, будто тот был раскалённый.

Я ждал, что знак потянется к смерти. Он дрогнул и слизнул немного. Совсем чуть-чуть. Оно и ясно, убивал же не я.

— Я убил, - деревянно сказал Микула.

— Да.

— Он сам просил.

— Да.

— От этого лучше?

Я посмотрел на мёртвого Ратшу. На его развороченный живот. На Микулу.

— Ему — да.

— А мне?

Я не нашёл хорошего ответа. Поэтому сказал правду:

— Потом узнаешь.

Он отвернулся. Лютша тихо плакал у пня.

Я подошёл к нему.

— Ты слышал?

Он кивнул.

— Борята после Сновска стал другим?

Лютша сглотнул.

— Я... я не знаю.

Я взял его за ворот.

Он всхлипнул.

— Не знаю! Клянусь! Ратша старше был. Он ближе стоял. Я только коней держал. Но... да. После того двора Борята молчал. Не пил. Не ругался. Смотрел так, будто слушал кого-то.

— Кого?

— Не знаю!

Я отпустил. На этот раз поверил.

Мы обобрали трупы. У мёртвых не спрашивают разрешения. Особенно когда живым их вещи нужнее. Нашли огниво. Два кошеля — серебро, медь и костяные жетоны, зачем-то нужные людям Боряты. Три фляги: вода, кислое пойло и почти пустая. Мешочек соли. Немного сухарей. Вяленое мясо в промасленной тряпке. Иглу. Нитки. Ремешки. Второй нож, кривой, но крепкий.

Лук мы тоже взяли.

Не тот, с которым ушёл лучник, а короткий запасной, притороченный к вещам серошапого. Стрел было мало, тетива подмокла, а стрелять толком не умел никто. Но может пригодиться, хотя лишняя тяжесть мешала.

Я примотал его к котомке. Пусть будет. В лесу всё, что может убить зайца, уже полезно. Эх, лучше бы калаш. Угу и вертолет.

Потом настало самое мерзкое. Головы.

— Зачем? — спросил Микула.

Голос у него был пустой.

— Чтобы не встали.

— Они могут?

— Ты сам слышал: Моровичи.

Он посмотрел на тела.

— Дед говорил... если моровая кровь рядом, мёртвого нельзя оставлять целым.

— Вот и не оставим.

Полноценных похорон не получилось бы даже у добрых людей. А мы добрыми не были. Земля промёрзла. Руки тряслись. Лопат не было. Сил — ещё меньше. Поэтому мы нашли старую промоину, где вода под снегом ушла глубже, и начали таскать тела туда.

Лютша помогал. Не из благородства. Я сказал, что если не поможет, ляжет рядом. Иногда воспитание бывает и таким.

Тела были тяжёлые. Мёртвые всегда тяжелее живых. Серошапого пришлось тащить за ноги. Ратшу — аккуратнее, потому что Микула смотрел на волочащиеся по снегу кишки. Рыжего тащили втроем. Ухо его осталось где-то в снегу. Да и ладно, не искать же его. Не всё обязательно хоронить.