Я посмотрел на тёмную полосу леса впереди. Туда, где начинались Волчьи Ляды. Старые просеки, топкие места, тропы, из которых иногда выходит не тот, кто водил.

Микула вытер лицо, спрятал аккуратный моток к красной нитки за пазуху и поднял котомку.

— Туда нельзя. Там очень опасно, нужно обойти.

— Значит, нам туда.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— В Лядах дороги путаются. Мы можем не выйти вовсе.

— Значит, нас там точно никто не найдет.

Микула посмотрел на меня уже иначе. Не доверял. Нет. Но прежней ненависти в глазах стало меньше.

— Нитку зачем взял? — спросил я.

Микула коснулся груди, где под одеждой лежал красный моток.

— Деду вернуть. Она уже чистая. Кстати…

Взял мой нож, которым резал узел, немного пошептал на него, разгреб снег и воткнул его в землю. Я заметил, что его лезвие уже сейчас покрывала густая ржавчина.

— Если он жив.

— Если жив.

— А если нет?

Микула посмотрел туда, где в снегу темнел один босой след.

— Тогда тому, кто вязал, покажу. Перед тем как перерезать уже не нитку.

В четырнадцать лет такие слова должны звучать смешно. Но звучали жутко.

Мы пошли прочь от оврага. Я шёл первым, потому что так было правильно. Микула — в трёх шагах сзади, потому что всё ещё злился. Но теперь, когда я сбивался на шаге, он замедлялся тоже. Не помогал. Не предлагал руку. Просто не уходил вперёд и не убегал. Для начала достаточно.

Позади оставался спутанный комок красной нитки и одинокий след босой ноги.

Я шёл первым.

Правая рука держала сулицу. Левая после оврага еще не совсем отошла. Пальцы сгибались через раз, а мышцы болели.

Микула шёл сзади, прижимая повреждённое плечо к боку и делая вид, что не прижимает.

Красная нитка лежала у него за пазухой. Микула то и дело касался груди, будто проверял не тряпку, а последнюю жилку, связывавшую его с Горыней.

— Это уже Ляды? – спросил я.

— Почти.

— Выглядят как обычный лес.

— Это они любят.

Сосны редели. На их место выходили кривые берёзы, ольха, низкие ели и пни, торчащие из снега, как обломанные зубы. Земля стала неровной: провалы, кочки, старые канавы, шрамы от вырубок. Под снегом местами булькала вода — тихо, вязко, будто земля глотала собственную слюну.

Пахло сыростью, гнилой корой, старым льдом и чем-то прелым.

— Почему Волчьи?

— Волки ходят.

— Никакого креатива, - пробормотал я.

— Не только волки, - продолжил Микула.

— Уже интереснее. А кто?

Микула посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли объяснять человеку, зачем нужно дышать.

— Тут старые просеки. Где пень — там может быть земля. А может быть вода. Где тропа — может быть тропа. А может быть память тропы.

— Память тропы?

— След от дороги, которой уже нет.

— Если по ней пойти?

— Можно выйти не там.

— Где не там?

— Иногда — вообще нигде.

Он сказал это слишком спокойно для мальчишки, который час назад едва не вышел прямо в овраг по чужой нитке.

— Горыня тебя сюда водил?

— Один раз. До края.

— И что сказал?

— Не входить без нужды.

Я вспомнил одинокий босой след на снегу. Боряту. Омут.

— Нужда есть.

Микула промолчал.

Волчьи Ляды не сразу показали зубы. Хуже: они притворялись проходимыми. Тропа шла между пнями почти ровно. Снег лежал мягко. Впереди чернела старая просека. Вот только звериных следов не было. Ни зайца. Ни лисы. Ни птичьих лапок.

Я остановился. Микула тоже.

— Что?

— Следов нет.

Он посмотрел под ноги, дальше на просеку, потом вверх, на голые ветви.

— Лес не глухой.

— Что значит “не глухой”?

Микула слушал не ушами — как-то иначе.

— После укрывки лес нас не слышал. Закрылся. А сейчас слышит.

— И?

— Молчит нарочно… И… тут есть кто-то еще. Нюхом чую.

Я сжал сулицу.

— Серый?

Микула втянул воздух носом и поморщился.

— Нет. От серого тихо. А тут пот. Кожа. Дым. Живые.

Живые. А серый что, не живой выходит?

Я присел, будто поправляю обмотку на сапоге. На самом деле смотрел на снег. Слева у куста корка была продавлена. Кто-то наступил и пытался замести, но подмёрзший край всё равно лопнул. Выше на ветке висела серая шерстяная нитка. Справа пень был слишком чистым: снег смахнули и криво накидали обратно.

— Сколько? — едва слышно спросил Микула.

— Пока трое.

— А всего?

Он пожал плечами.

— Люди Боряты?

— Откуда мне знать? – огрызнулся пацан.

Я поднялся и сделал шаг. Потом второй. Сулицу держал так, будто почти опираюсь на неё. Хотя мне и на самом деле было трудно идти.

Из-за пней слева раздался голос:

— Княжич.

Голос был хриплый, взрослый, с ленивой насмешкой.

— Долго же ты тонешь.

Микула резко вдохнул за моей спиной.

Я не обернулся.

— Один умный человек сказал, что я не умею умирать.

Из-за берёзы вышел мужчина лет сорока. Широкий, короткошеий, с рыжей бородой. В правой руке топорик, в левой круглый щиток. На лице спокойствие, но глаза настороженные. Плохо. Такие ошибаются реже.

За ним показался худой с сулицей. Держался в стороне, на удобной дистанции. Третий стоял правее, за пнями, с луком. Четвёртого я не видел. Пятого — тем более.

Значит, трое.

— Борята передаёт поклон, — сказал рыжебородый.

— Сам постеснялся?

— У него дел много. Земля без хозяина, люди без приказа, добро без счёта. Сам понимаешь.

Память Святослава дёрнулась: Меров, двор, крики, сапоги по половицам, мать у двери, отец с мечом. Я задавил это сразу. Не время.

— Не понимаю, — сказал я. — Я мальчик утопленный. Мне простительно.

Рыжебородый усмехнулся. Лучник чуть сдвинулся. Худой с сулицей напряг кисти.

Микула прошептал:

— Слева пусто.

— Что?

— Под снегом вода. Слышишь?

— Нет.

— А я слышу.

Хороший мальчик.

Рыжебородый посмотрел на него.

— А это кто с тобой?

— Проводник.

— Волчонок Горыни, — сказал худой. — Я его видел у капища.

Рыжебородый скользнул взглядом по Микуле.

— Этого не ломать. Не хватало нам еще с волхвами поссориться.

Микула напрягся и расслабился одновременно.

— Живым тебя велено брать, княжич, - сказал рыжий. – Так что, лучше сдавайся. Хоть на своих двоих до Мерова доберешься и с целыми ребрами.

- Нести не хочется? – понял я.

Рыжий зассмеялся.

— Точно. Ты хоть и не сильно упитан, да не мелок. Сулицу брось.

— Нет.

— Тогда руки отрубим вместе с ней.

— С левой начинай. Она сегодня всё равно болит.

Рыжебородый не понял, шучу я или нет. Я тоже не был уверен.

— А мальчишку? — спросил я.

Он помолчал на полвдоха дольше, чем надо.

— Мальчишка не твоя забота.

Вот теперь стало интересно.

— А чья?

Рыжебородый не ответил. Худой с сулицей отвёл взгляд. Лучник на миг посмотрел не на меня — на Микулу. Не как на добычу. Как на вещь, которую нельзя испортить. Микула это тоже заметил. И побледнел. Эти люди боялись не его деда, а каких-то других волхвов.

— Не лезь, — сказал я ему почти беззвучно.

— Я могу...

— Можешь умереть. Они каждый в два раза тебя тяжелее.

Рыжебородый махнул подбородком.

И всё посыпалось сразу.

Худой двинулся вперёд, сулицу держал низко, наконечником в мой живот. Лучник натянул тетиву. Рыжий пошёл вбок, отрезая отход. Сзади хрустнул снег — четвёртый обходил нас по дуге. Значит, не трое.

Улица учит бить грязно. Граница — не давать себя обойти. В остальном они сходятся: благородные умирают первыми.

Я начал отступать влево. Туда, где Микула сказал “пусто”.

Худой шёл осторожно, щупая наст ногами. Рыжий заметил направление и нахмурился. Лучник выдохнул. Стрелу я не увидел. Услышал — злой свист в холодном воздухе.

Она ударила в ствол справа от Микулы, осыпав кору.