— Ниже!

Микула рухнул на колено. Худой ткнул сулицей.

Я ушёл боком. Плохо: левая рука не помогла, равновесие поплыло, наконечник распорол кафтан и чиркнул по рёбрам. Боль вспыхнула горячим светом. Рыжий в тот же миг рванулся ближе. Не ждал очереди. Умный гад.

Я отступил на полшага и специально провалил пятку в снег.

Худой увидел и решил, что я потерял равновесие. Радость мелькнула на его лице. Люди часто дохнут именно в ту секунду, когда успевают необоснованно обрадоваться. Он шагнул шире, чтобы дожать.

— Сейчас! — сорвалось у Микулы.

Я ударил не по худому. Я вбил сулицу в снег перед его ногой. Он вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Именно туда, куда нужно. Наст проломился. Под белой коркой открылась чёрная жижа, вода, корни и грязь. Нога худого ушла вниз по колено. Он рванулся назад, но вторая поехала следом.

Древком по кисти. Раз. Ещё раз. Пальцы разжались. Его сулица выпала.

Я врезал коленом ему в лицо.

Хрустнуло. Худой ушёл в снег и воду уже без гордости, захрипел, захлёбываясь грязью, и завизжал, когда сломанный нос встретился с ледяной жижей.

Рыжий ударил сразу.Щит в плечо. Топорик снизу.

Я развернулся, принимая удар на древко. Топорик соскользнул, распорол ткань и кожу на бедре. Под штанами сразу потекло тёплое, липкое.

Неглубоко. Жить можно, артерии там нет, только сало и мясо. Хотя откуда сало уэтого тела? Еще не наросло. Лучник стрелял снова.

Почему-то в Микулу. Мальчишка дёрнулся, но больное плечо подвело. Стрела прошла над рукой, пробила котомку, развернула его, и Микула рухнул лицом в снег. Внутри у меня что-то холодно щёлкнуло.

Рыжий давил. Щит шёл вперёд. Топорик мелькал короткими рубящими ударами — видно, хорошо владеет.

Я бросил ему в лицо снег. Полной горстью. С ледяной крошкой и грязью снизу. Он ждал укола сулицей, а получил мокрую мразь в глаза. Зажмурился на полсекунды. Мне больше и не требовалось.

Древком по колену. Удар в щит — не пробить, закрыть ему обзор. Пинок в колено.

Что-то хрустнуло. Рыжий рухнул на бок, но топорик не выпустил.

Сзади скрипнул снег.

Четвёртый вышел из-за пня. Молодой. Лет двадцать, веснушки, светлые ресницы, испуганные глаза. В руках нож и дубинка. Он увидел Микулу на снегу и выбрал того, кто выглядел слабее.

— Мальца не портить! — рявкнул рыжий из снега.

Я отскочил от него и сделав вид что хочу уколоть, врезал молодому древком по горлу. Опытный бы воин на такое не повелся, но не этот. Молодой захрипел, уронил нож, схватился за шею. Я добавил концом древка в живот, выбивая воздух, потом рукоятью по затылку.

Он рухнул в снег.

Лучник начал отходить, но всё ещё держал стрелу на тетиве.

Микула, сидя в снегу, швырнул в него камень.

Плохо. Камень ушёл в сторону, но лучник моргнул, сбился, и стрела ушла выше, в ветви.

Внезапно, кто-то ударил меня сзади. Дубинкой по плечу, ближе к шее. Значит их не четверо…

Если бы попал чуть выше — всё закончилось бы коротко и глупо. Попал ниже. Боль вспыхнула белым, колени сложились, воздух исчез. Пятый был небольшим, жилистым, в огромной серой шапке.

Он занёс дубинку второй раз.

Микула закричал. Вернее, издал какой-то странный очень громкий звук.

Пятый шагнул вперёд — и снег под ним провалился.

Нет, Микула не творил чудес. Просто увидел ледяную корку возле пня раньше меня. Лёд лопнул. Нога пятого скользнула в чёрную воду почти до бедра. Он взвыл. Дубинка ушла в сторону. Я подался вперёд, схватил его за ремень правой рукой и дёрнул на себя. Он рухнул лицом вниз, выбив носом снег и кровь. Шапка слетела, обнажив бритую наголо макушку.

Я ударил локтем в затылок. Второй раз не понадобился.

Рыжий поднимался на одно колено. Лучник уже бежал. Я подхватил нож молодого и метнул в бегущего. Плохо вышло. Правой, на усталости, с больной ногой и расколотым плечом. Нож не вошёл в спину, ударил его рукоятью в плечо и отскочил. Лучник споткнулся, выругался и нырнул между деревьями.

Плохо. Теперь Борята получит не догадки, а точное направление. Вся надежда на Волчьи Ляды и их путанную географию.

Рыжий попытался рубануть снизу. Я пнул его по кисти и наступил на топорище. Ударил древком в висок. Тяжело, со злостью, с разворотом корпуса.

Голова рыжего мотнулась. Изо рта брызнула кровь и что-то белое — осколок зубов. Он ткнулся бородой в грязную кашу и остался лежать.

Тишина вернулась не сразу. Сначала хрипел молодой. Потом кашлял рыжий, выплевывая кровь. Потом в промоине матерился худой со сломанным носом и разбитыми пальцами.

Потом где-то далеко трещали ветки — лучник уходил, ломая кусты и уже не думая ни о засаде, ни о следах, ни о своих. И только после этого Волчьи Ляды снова стали лесом.

Я стоял, согнувшись, и пытался не рухнуть рядом с побежденными.

В бедре жгло. Кровь остывала под штаниной и липла к коже. Плечо после дубинки пульсировало так, будто туда засунули уголь.. Во рту был вкус ржавчины, в глазах двоилось.

Микула сидел рядом с пробитой котомкой. Щека содрана, губа разбита, нос в грязи. Он выглядел как мальчишка, которого вытащили из драки в подворотне пока его ещё не успели убить до конца. Я таких в свое время повидал не мало.

— Цел?

— Котомку пробило.

— А тебя?

— Вроде, нет.

— Тогда переживём. Чего он в тебя то стрелял?

- Я его заморочил. Он думал я – это ты.

Он посмотрел на меня.

— Ты весь в крови.

Я глянул на бедро, на снег под сапогами, на рыжего. Крови хватало. И моей, и чужой.

Микула поднялся, покачнулся, но устоял. Непривычен парень к таким ситуациям, сразу видно.

Я подошёл к молодому, которого ударил по горлу. Он был жив: глаза выпучены, дыхание сиплое, слюна тянется ниткой. Жить будет, если не начнёт геройствовать. Я поставил колено ему на спину.

— Не дёргайся.

Он попытался.

Я чуть надавил.

— Плохо.

Он замер.

Микула увидел моё лицо.

— Что ты делаешь?

— Беру языка.

— Языка?

— Нужно же нам узнать новости. Поспрашиваю. Будет молчать – замолчит навсегда.

Микула побледнел.

Я быстро связал молодому руки его же поясом, забрал нож, дубинку, кошель и маленький сухарный мешок. У рыжего забрал ремень и топорик. Худого из промоины вытаскивать не стал. Он орал, захлёбывался и пытался выбраться сам. Шанс был. Если очень захочет — выберется. Если нет — сам виноват.

Рыжий дышал. Глубоко, с хрипом. Пятый тоже был жив, только лежал тихо, распластавшись, как выброшенная на берег рыба.

Микула смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

— Ты их не добьёшь?

— Пока нет.

— Пока?

— Пока.

Я потащил связанного молодого к плотному снегу у пня. Он попытался упереться ногами. Я наклонился к его уху.

— Сейчас ты будешь тихо дышать и громко отвечать. Перепутаешь порядок — накажу.

Он перестал упираться. Микула стоял рядом, сжимая нож здоровой рукой. Левая, которую я вправил, все еще была слабой.

Молодой закашлялся.

— Имя, - сказал я тихо.

Он молчал. Я подождал.

Улица учит: люди часто боятся не боли, а предвкушения боли. Погранка добавляет: если человек колеблется, не торопи словами. Торопи руками. Я замахнулся кулаком, молодой в страхе зажмурился.

— Имя.

Он сглотнул.

— Лютша.

— Кто вас послал?

— Борята.

— Дальше.

Он не понял или сделал вид, что не понимает. Пришлось объяснить. Я взял его за ушибленную руку, нашёл больное место между костями и сжал.

Лютша завопил. Микула шагнул вперёд.

— Не надо.

Я не посмотрел на него.

— Надо.

— Он же сказал - Борята.

— Он сказал то, что мы и так знаем.

Лютша дышал всё чаще.

— Кто сказал Боряте?

— Не знаю. Аааа! Пусти! Правда не знаю!

Я отпустил. Он выдохнул с облегчением. Зря. Я взял его мизинец и начал отгибать назад.

— Знаешь. Или слышал. Или стоял рядом, когда старшие думали, что ты тупой. Подойдёт всё.