Время после сделки то растягивалось, то проваливалось кусками. Иногда я помнил, как иду между сосен. Потом оказывался на коленях у ручья, жадно хватая губами ледяную воду. Потом снова шёл. Потом лежал лицом в снегу и думал, что, может, это и есть конец, просто менее мокрый. Числобог внятных инструкций не дал. Ну и черт с ним. Сейчас главное выжить.

Холод забирался внутрь. Не на кожу — глубже. В суставы. В зубы. В мысли. Рубаха промёрзла. Кафтан, кажется, остался на берегу или его сняли ещё до омута. На мне была только рваная одежда Святослава, мокрая и липкая.

Один раз я услышал голоса совсем близко.

Лёг за валежник, прижался лицом к снегу и перестал дышать.

Двое прошли в двадцати шагах.

— След потерялся, — сказал один.

— Борята шкуру снимет.

— Пусть сам по ручью скачет. Княжич, видать, в болото ушёл.

Они постояли. В моем мире бы покурили. Здесь просто стояли, дули на озябшие ладони. Служаки, блин.

Я лежал. Снег таял у губ. Хотелось кашлять. В груди хлюпало. Сулица была подо мной, древко давило в ребро.

Один из них вдруг повернул голову в мою сторону. Я почувствовал, как знак Числобога на груди стал горячим. Не сила. Скорее память о силе. Один лишний удар сердца.

Можно было взять. Заплатить болью. И на этот удар успеть ткнуть сулицей первому в горло, второму в живот, вырваться, побежать. Можно было. Я не стал. Не из благородства. Я просто боялся, что следующая плата меня добьёт. Ведь душа Святослава ушла за тот откат, когда я покинул омут. Теперь придется платить собственной болью. А сил нет вообще.

Ратники ушли.

Я лежал ещё долго, потом поднялся и пошёл дальше.

Под утро пошёл снег. Мелкий, колючий, почти горизонтальный. Ветер тянул между стволов. Я уже не понимал, куда иду. Просто переставлял части тела в нужном порядке: нога, сулица, дыхание, ещё шаг.

Иногда мне казалось, что рядом идёт Святослав.

Не призрак и не голос. Просто отсутствие, которое почему-то имело форму.

— Я не убивал тебя, — сказал я в какой-то момент.

Лес молчал. Святослав тоже. Только смотрел как-то обиженно и по-детски.

Я остановился у сосны, прислонился лбом к коре и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом мелькнуло лицо Марины. Потом Варя. Кирилл.

Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.

Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.

Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.

Но они живы. Живы.

И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.

Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.

Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:

«За мужика в доме остаёшься, Севка».

— Не вышло, батя, — выдохнул я. — Мужик в доме из меня так себе.

Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.

Я пошёл дальше.

Ноги уже не слушались. Не болели даже — просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.

Потом я увидел огонь.

Сначала решил, что мерещится.

Огонь был маленький, далёкий, жёлтый. Слишком ровный для болотного огня и слишком тёплый, чтобы быть звездой.

Я остановился и попытался думать. Получалось плохо.

Огонь может быть погоней. Огонь может быть охотниками. Огонь может быть теми, кто увидит избитого мальчишку с сулицей и решит, что железо на нём дороже жалости.

Но огонь ещё мог быть теплом. А я уже почти не чувствовал пальцев. Я сделал шаг. Потом ещё.

Лес расступался неохотно. Ветки цепляли одежду. Снег скрипел под ногами. Где-то впереди пахло дымом. Настоящим дымом. Не гарью Мерова из памяти Святослава, не бензином из моей смерти. Дымом очага. Живым.

Я вышел к краю поляны и увидел старый дуб — кривой, чёрный, упрямый. У корней лежал камень со знаком, похожим на круг, из которого расходились короткие корни-лучи. Рядом тлел костёр. Чуть дальше темнел низкий вход в полуземлянку.

Капище.

Память Святослава шепнула слово и тут же провалилась.

У костра сидел мальчишка лет четырнадцати: худой, большеглазый, в овчинном полушубке. Он дул на ложку, ел из деревянной миски и что-то бормотал себе под нос.

Потом увидел меня. Застыл. Ложка зависла у рта.

— Дед! — пискнул мальчишка.

И тут земля встала горизонтально и ударила меня снегом прямо в лицо.

Сначала был дым.

Не огонь, не тепло, не спасение, а именно дым — горький, травяной, въедливый. Он лез в нос, горло, глаза и будто пытался выкурить из меня всё лишнее.

Получалось у него неплохо. Ледяной холод и усталость слегка отступили, оставшись где-то на границе восприятия.

Я открыл глаза и сразу пожалел. Потолок низкий, земляной, укреплённый кривыми брёвнами. Между брёвнами торчал мох. Надо мной висели пучки трав, корней и каких-то серых нитей, похожих на высушенные кишки. Очень хотелось верить, что это всё-таки растения.

Лежал я на шкурах. Не на больничной койке, не под белой простынёй, не в мире, где от тебя пахнет спиртом, лекарствами и беспомощностью. Здесь пахло дымом, сырой землёй, овчиной, кровью и человеком, который давно решил, что мыло — для городских мажоров.

Рёбра ныли. Бок жгло. Запястья пульсировали. Голова гудела, горло царапало, ноги ломило от холода и бега. Я пошевелил пальцами. Они послушались. Пошевелил ногой — и она тоже послушалась.

Сначала я просто лежал и чувствовал это. Боль, тяжесть, судорогу, холод. Всё то, что нормальный человек проклял бы с первого вдоха. А я лежал и почти улыбался. Живой. Молодой. Двигаюсь.

Потом память вернулась полностью, как ведро ледяной воды за шиворот. Омут. Святослав. Борята. Сулица. Лес. Огонь. Мальчишка у костра.

Я резко дёрнулся, пытаясь подняться. Мир качнулся, в глазах потемнело, и чья-то сухая ладонь толкнула меня обратно в шкуры.

— Лежи, княжич. Встать ты успеешь. Упасть — тоже.

Голос был старый, хриплый и спокойный. Не добрый. Просто уверенный. Так говорят люди, которые давно перестали спорить с чужой дурью и ждут, пока люди сами выбьют ее из головы ударами о каждую встречную стену.

Я повернул голову.

У очага сидел старик: худой, жилистый, в серой рубахе и старом овчинном кожухе, с белой бородой, заплетённой в две короткие косицы. Лицо узкое, нос крючком, глаза светлые и неприятно внимательные. Возле колена лежал посох — не украшенный, не парадный, а такой, которым удобно и ходить, и бить по голове. Кстати говоря, без нехилого набалдашника. Значит, не магический, решил я, и про себя рассмеялся. А вслух захрипел.

Рядом топтался тот самый мальчишка, что был у костра. Лет четырнадцати, может, пятнадцати, худой, с длинными руками и испуганными глазами, которые пытались казаться взрослыми. В руках он держал мою сулицу.

— Оружие верни, — прохрипел я.

Горло отозвалось так, будто я попытался проглотить наждак.

Мальчишка крепче сжал древко. Старик даже не повернулся к нему.

— Чтобы ты мне тут все кишками украсил? Нет.

— Это моё.

— Уже нет.

— Я с ним пришёл.

— Ты с ним упал лицом в снег. Это другое. А в этом месте ничего твоего нет, здесь все только мое.

Логика была неприятная, но крепкая.

Я осмотрел себя. На запястьях — свежие повязки. Бок под рёбрами стянут чем-то липким и пахнущим хвоей. На груди и животе синяки. Чужое тело Святослава выглядело так, будто его сначала убивали, потом передумали, потом решили убить снова, но снова бросили на середине.