В общем, примерно так всё и было.

— Где я?

— В землянке. У капища Рода.

Я посмотрел на старика внимательнее.

— Капище Рода? А ты значит, волхв?

Старик наклонил голову.

— Так уж получилось.

- Понятно… что-то я… мне… не очень хорошо.

Мальчишка с сулицей попятился на полшага.

— А ты хотел хорошо? Тебя принесло к костру с меровским знаком, чужой кровью на одежде, сулицей в руке и глазами, как у человека, который только что вылез из могилы и не согласен с результатами похорон. Хорошего тут мало.

Он сказал “меровский знак”, и у меня кольнуло под повязкой на груди. Там, где: круг и четыре реза нарушали бесполезность этой части тела у мужчин. У женщин в этом месте все гораздо разумнее устроено.

— Кто ты? — спросил я.

— Тот, кто не дал тебе сдохнуть в снегу.

— Имя. Хочу знать имя своего спасителя.

— Горыня.

— Спасибо, Горыня, — сказал я.

Мальчишка улыбнулся и тут же спрятал улыбку, но поздно. Я кивнул на него.

— А это кто?

— Микула.

— Ученик?

— На мою беду.

— Дед! — возмутился мальчишка.

— А что? Был бы на радость, я бы так и сказал.

Микула покраснел, но спорить не стал. Дисциплинированный.

— Сколько я был без сознания?

— С вечера до утра. Потом ещё день бредил. Сейчас снова вечер.

Значит, почти сутки.

— Погоня?

Горыня шевельнул угли палкой.

— Ночью прошли рядом. Под утро вернулись с собаками. Днём ещё кружили. След мы сбили, но далеко они не ушли.

Микула переступил с ноги на ногу и гордо выпрямился.

— Я сбил! Дед только рядом стоял. Собаки не взяли.

Горыня хмыкнул.

— Учится.

Он поднялся. Я напрягся.

Старик заметил. Он вообще, кажется, замечал всё.

— Лежи. Укрывку обновить надо.

Он откинул шкуру у входа. В землянку ударил холод. Я увидел кусок поляны: снег, чёрные стволы, старый дуб, серый камень у корней, тлеющий костёр. Всё выглядело тихо. Слишком тихо.

Горыня взял щепоть соли, красную нитку и глиняную чашку с водой. Микула сразу стал серьёзным. Старик вышел наружу.

Я, разумеется, попытался встать. Боль полоснула по боку, колени стали ватными, в глазах поплыли чёрные пятна.

Микула метнулся ко мне с сулицей наперевес.

— Лежи!

— Да понял я.

— Не похоже.

Мальчишка хотел добавить ещё что-то, но снаружи запел Горыня. Он тянул слова низко, почти под нос, будто разговаривал с землёй, которую не хотел будить лишний раз.

Горыня обошёл дуб. Сыпнул соль в огонь. Пламя на миг стало синеватым. Красную нитку он протянул между двумя низкими ветками, завязал узел, потом коснулся камня мокрыми пальцами.

Никакого сияющего купола не появилось. Небо не разверзлось. Бог не высунул бородатую голову из облака и не сказал: “Принято”.

Просто поляна изменилась.

Внешне всё осталось прежним: дуб, снег, огонь, старик. Но внимание начало соскальзывать. Я смотрел на костёр и почему-то хотел перевести взгляд в сторону. Смотрел на вход в землянку — и он казался не входом, а тенью под корнем. Следы на снегу вдруг стали неважными, случайными, будто их оставили вчера, или зверь, или вообще ветер.

Я моргнул. Ощущение не прошло.

— Фокус, — сказал я тихо.

Микула обиделся так, будто я плюнул в святыню.

— Это не фокус.

— А что?

— Родова укрывка. Чтобы чужой глаз мимо шёл.

— Значит, фокус.

— Дед говорит, городские всё портят словами.

— Я не городской.

Микула смерил меня взглядом.

— Хуже. Княжич.

Горыня вернулся, отряхивая снег с плеч.

— Умный язык у тебя, Микула. Жаль, голова за ним не всегда успевает.

— Дед…

— Молчи. И поставь сулицу к стене. Если княжич захочет нас убить, ты всё равно не успеешь. За Меровичем-то…

Микула поставил сулицу к стене, но поближе к себе.

Горыня сел рядом, взял деревянную чашку и протянул мне.

— Пей.

— Что это?

— То, после чего ты не сдохнешь. Или ты состав хочешь выяснить? Тоже в волхвы собрался?

Запах был горький, травяной, с чем-то кислым. В голову мгновенно ударило, по всему телу разлилось непередаваемое блаженство. В нашем мире такое либо продавали в аптеке по очень строгому рецепту, либо запрещали уголовным кодексом.

Дед наклонился ближе.

— Кто в тебе?

В землянке стало тесно.

— Что?

— Вопрос простой.

— Неправда. Простые вопросы звучат иначе. “Хочешь хлеба?”, например.

— Хлеб позже. Кто в тебе?

Рука Горыня легла на посох. Не схватила. Просто легла. И от этого стало понятно: если мой ответ ему не понравится, разговор быстро закончится.

Я мог соврать. Сказать: никто. Сказать: морок. Сказать: память после омута спуталась. Но Горыня смотрел так, будто уже знал, где я солгу, и просто хотел посмотреть, насколько ловко.

— Тот, кто не умеет умирать правильно, — сказал я наконец.

— А Святослав?

Перед глазами мелькнул омут. Тёплая, живая, перепуганная душа.

— Его больше нет.

Микула отступил и схватил сулицу.

- Но это сделал не я, - сказал я. Странно, а чего это я такой откровенный? Может, это лекарство так язык развязывает?

Горыня не шелохнулся.

— Бес?

— Нет.

— Мертвяк? Да нет, сердце же бьется… Чужак?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Да.

В кстре громко треснуло полено. Микула побледнел так, что веснушки стали ярче.

— Дед…

— Молчи.

Горыня взял меня за запястье. Пальцы у него были сухие, крепкие, горячие. Я попытался вырвать руку. Не вышло.

— Тише. Это сделать нужно.

Память Святослава шевельнулась не словами, а привычкой. Меровичи умели чувствовать долг, срок, узел события. Не читать мысли и не видеть будущее, но иногда рядом с человеком можно было ощутить, как на нём лежат обещания, страхи, чужие счёты. Я попробовал потянуться к Горыне совсем чуть-чуть. Не силой. Скорее взглядом изнутри.

И ничего не нашёл.

Точнее, нашёл пустоту. Не мёртвую, не холодную, а странно гладкую. Будто пальцы скользнули по мокрому камню. Горыня был передо мной: старый, живой, злой, пахнущий дымом и травами. Но мера Числобога за него не цеплялась. Нельзя измерить Ничто.

Я перевёл взгляд на Микулу. То же самое.

Мальчишка стоял у стены, сопел, переживал, хотел казаться смелым. Всё это было видно обычными глазами. А внутри, там, где кровь Меровичей пыталась найти счёт, было скользко и пусто.

— Не старайся, — сказал Горыня. — Волхвов трудно считать. Мы не княжья кровь. Мы раньше ваших счетов и вашей крови.

Микула гордо выпрямился.

— На нас чужая сила плохо ложится.

— Заметил.

Горыня отпустил оголил мою грудь, посмотрел на знак.

— Глубоко куснула.

— Кто?

— Мера Числогога. Он не добрый, если ты вдруг не понял, чужак.

— Сразу понял. Но одно доброе дело он все же сделал.

Марина. Варя. Кирюша. Живите.

Старик смазал знак густой зелёной мазью. Боль стала холодной и злой.

— Да, он может и такое… Я вижу, ты платил не только болью. Чую чужую смерть. Ты пропустил ее сквозь знак и кровь Меровых приняла тебя. А потом использовал ее. По давнему уговору. И Числобог ответил.

Я медленно поднял на него глаза.

— Он уже умирал.

— Все умирают. Не все становятся платой.

— Я не убивал его.

— Я не обвинял.

— Звучит похоже.

— Потому что ты сам себя винишь. Мне зачем трудиться?

Я хотел отшутиться. Не смог.

Я уже знал, как это — жить на чужой смерти. Сначала говоришь себе: справедливость. Потом: необходимость. Потом просто считаешь, кто следующий.

И вот я лежу в чужом мире, в чужом теле, с чужой душой на совести, а старый волхв, который знает меня меньше суток, тычет пальцем ровно туда, где гниёт.

Неприятный человек. Полезный, наверное. Но неприятный.

Снаружи хрустнула ветка. Микула резко схватил сулицу. Горыня поднял ладонь. Мы замолчали.

Шаги. Не рядом, но близко. Снег скрипел под несколькими ногами. Потом послышался собачий фырк. Тело сразу вспомнило лес, погоню, ледяной ручей. Рука сама потянулась к пустому месту, где должен быть нож.