Меня зовут Всеволод Георгиевич Туманов, и последние полгода я жив только по документам.

Я лежал в больничной палате и смотрел в потолок. Потолок белый, с трещиной в углу. В ней живет паучок и мы с ним почти друзья. Трещина напоминала карту страны, в которой я теперь живу. Страна называется Республика Доживания. Столица — Койка. Население — я, паучок и пыльный фикус у окна.

Фикус выглядел бодрее меня. У иногда шевелятся листья, а я полностью неподвижен. Врачи называют моё состояние «тяжёлым, но стабильным».

Стабильность в том, что я стабильно хочу сдохнуть.

Не из-за боли. К боли, как выяснилось, человек может привыкнуть. Не смириться — смирение придумали те, кто смотрит со стороны, — а именно привыкнуть. Как к вони в подъезде или к шуму стройки за окном. Как к новостям из телека или интернета, после которых хочется помыть руки с мылом.

Я хотел сдохнуть из-за тишины.

Марина больше не звонила и не спрашивала: «Ты опять задерживаешься? Варя больше не присылала фотографии тупых котов с подписью: «Пап, это ты утром». Кирилл больше не бурчал из комнаты, что я ничего не понимаю в нормальной музыке. Они погибли сразу.

Так и написано в протоколе. Сухо, удобно, без подробностей: «Погибли на месте».

На деле то место было мокрым от дождя и крови. Машина лежала в кювете, как раздавленный жук. В воздухе стоял запах бензина, палёной резины, горячего металла и чего-то мясного, непоправимого. Осколки стекла блестели на асфальте. Куртка Кирилла валялась у обочины и была испачкана красным.

Я видел это. Недолго. Потом организм проявил запоздалую гуманность и выключил мне свет. Жаль, не насовсем.

Проснулся я уже в больнице. Узнал, что выжил в страшной аварии и врачи сотворили настоящее чудо. Первые несколько секунд даже радовался.

Потом мне рассказали про семью. С тех пор я и лежу. Слушал капельницу, шаги в коридоре, чужие стоны за стеной и собственное дыхание. Сон приходил плохо. Зато память никак меня не оставляет. Сойти бы с ума уже скорее.

Парализованному человеку память заменяет прогулки. Лежишь, смотришь в потолок — и ходишь по прошлому, как по тёмному двору, где за каждым углом кто-то отрезает ножом определённость от несбывшегося.

Чаще всего я возвращался к отцу. Мне было десять, когда он ушёл на работу и не вернулся.

Тогда было обычное утро. Кухня, запах яичницы, мать ругается, что он опять не надел шарф. Отец смеётся, целует её в висок, треплет меня по голове и говорит:

— За мужика в доме остаёшься, Севка!

Я тогда надулся от важности. Мужик в доме. Десять лет, коленки в ссадинах, в голове ветер, зато мужик.

Вечером пришли двое. Один участковый. Второй — какой-то начальственный, с тяжёлым лицом. Мать открыла дверь, и я сразу понял, что-то плохое случилось. Дети такие вещи понимают раньше слов. По тишине. По тому, как взрослые вдруг перестают быть взрослыми и становятся испуганными куклами.

Отца зарезали в подворотне пятеро хулиганов. Подкараулили, били, ножом ткнули несколько раз, забрали деньги, часы, куртку. Может, он сопротивлялся. Может, просто не успел отдать. Разница небольшая. Когда пятеро режут одного подробности не важны.

Мать в тот вечер не кричала. Она села на табуретку, положила руки на колени и стала маленькой. Не старой. Именно маленькой. Будто из неё вынули что-то, что держало спину.

А я стоял в коридоре и смотрел на ботинки участкового. На одном была грязь. Я запомнил эту грязь лучше, чем его лицо. До сих пор могу нарисовать точную форму этого пятна. Вернее, мог бы, если бы руки работали.

Мать сгорела за год. Она просто не перенесла смерти любимого человека. Меня забрала к себе тетка.

В шестнадцать я стал тем, кого нормальные люди обходят по другой стороне улицы. Сначала думал, что иду туда по делу. Найти тех, кто убил отца. Район помнил многое: клички, подвалы, старших, кто сидел, кто вышел, кто кому должен. Я хотел влиться, узнать, добраться. До них. До каждого из пяти. А потом меня затянуло.

Мы отжимали мелочь у студентов, снимали шапки, били тех, кто шёл не там, не так посмотрел, не так ответил. Называли это жизнью. На деле это была мелкая мерзость, просто в том возрасте она кажется судьбой.

Вылечило меня не раскаяние. Раскаяние вообще не приходит, когда уже можешь красиво объяснять себе собственную гниль.

Вылечил меня очкарик у гаражей. Вылечил, буквально одним словом.

Куртка на нем была хорошая, в руках портфель. Шёл быстро, голову втянул, сразу видно, понял, что влип. Нас было пятеро. Как тех, тогда.

Всё шло как обычно: толчок, смех, тупые вопросы. Рыжий выдернул портфель и нашёл конверт с деньгами. Парень побледнел и сказал, что это для мамы. На операцию.

Не знаю, правда или нет.

Для мамы.

Мама.

У него еще есть мама. А у меня уже нет. Потому что такие же псы, как я, убили ее. Да, тогда в подворотне они убили не одного человека, а сразу двоих. Просто второй еще целый год мучился, прежде чем умереть.

Он сказал «для мамы». У меня перед глазами вдруг встала моя мама на табуретке. Маленькая. С руками на коленях.

Рыжий ухмыльнулся и сунул конверт себе за пазуху. И что-то во мне сломалось. Я ударил его первым, как и положено, без вызова биться-ротаться, требований защищаться и почей фигни.

Ударил прямым в нос. Так чтобы кровь, брызги и сопли. И в глазах свет, и нельзя встать и ответить. Шагнул вперёд, вырвал деньги у него из-за пазухи. Сунул очкарику в грудь.

— Беги! — рявкнул я.

Он не сразу понял. Стоял, хлопал глазами, как заяц перед фарами. Я не стал ждать когда до него дойдет. Прыгнул на ближайшего и повалил его на землю. Второй полез сбоку — я врезался в него плечом, сбил с ног, сам едва не упал, но успел подняться на колено.

Дальше всё кончилось быстро. Их четверо, а я один. Шансов нет, если ты не в кино или в книге.

Били все. Ногами, кулаками, по голове, по печени, по спине. Я успел свернуться в клубок и закрыть затылок, но это мало помогло. В какой-то момент хрустнуло ребро. Потом ещё что-то. Рот наполнился кровью и выбитыми зубами. Я помню грязь у лица, окурок в луже и мысль: «Ну вот, Севка, доигрался в мужика».

Очкарик убежал. Деньги унёс. Значит, не зря.

Меня нашли только утром. После больницы была армия. Погранвойска. Там из меня быстро выбили остатки уличной романтики. Там всё проще: холодно, мокро, сапоги натирают, старшина орёт, автомат тяжелее, чем кажется в кино, а если ты дурак — страдает не только твоя морда, но и тот, кто идёт рядом. А потом снова ты, уже по его инициативе.